Фандом: Ориджиналы. Железо кандалов разъедает щиколотки, и от противного лязга цепи нестерпимо болит в висках. Можно не вставать — но тогда не увидеть золотистую полоску восходящего солнца, пробивающуюся сквозь узкое окно подземелья.
Добавить в моё избранное
16 мин, 38 сек 16709
— Ты должна уехать, — говорит он безжалостно, смотря на крепко ухватившегося за ее черное платье сына. — Сейчас.
Агнеса смотрит на него бесстрашно. В ней течет кровь окситанской знати, кровь южанки — свободной и дерзкой, и Раймунду кажется, что никогда он не любил ее сильнее, чем в эти мрачные и страшные мгновения.
— Сир не поможет? — ее голос колокольчиком раздается под высокими сводами.
— Переговоры провалились. Амори не желает даже слышать о моем покаянии, — Раймунд опускается на колени перед сыном, и меч глухо звякает о плиты церкви. — Слушайся маму, обещаешь?
Раймон капризно мотает маленькой головой. От папы ему досталось упрямство и честолюбие, от мамы — улыбка и ямочки на розовых щеках.
Агнеса смотрит на них сверху вниз, и Раймунд, порывисто прижав к себе сына, знает, о чем она думает. О растерзанном Монпелье, о сдавшейся Тулузе, о изувеченном, покрытом копотью Безье. Все, что было так дорого им обоим — втоптано в землю сапогами, подковами и железной рукой Монфора.
С Монфором — Бог. Раймунд невольно оглядывается на распятие, над которым парит деревянный орел. Неужели Господь не прогневается из-за смерти католиков, убитых в Безье?
— Сеньор! Сеньор! — крик стражника разрывает святую тишину. — Кресты на дороге… за рекой!
Раймунд мгновенно поднимается с колен и ловит взгляд помрачневшего Пьера.
— Впустить всех в крепость, ворота закрыть и укрепить, оседланных лошадей — к северной башне!
Агнеса бледнеет и хватает маленького Раймона за руку. Раймунд касается ее запястья, затем их пальцы на мгновение переплетаются — и тут же разнимаются. Он нарочно не смотрит жене и сыну вслед: они еще увидятся. Наверняка. Кому нужна его смерть? И снова будет светить солнце, и виноград будет зреть на холмах под замком, торговцы привезут разноцветные товары на тучных быках, и крестьянские дети, визжа от удовольствия, будут с разбега прыгать в речную воду, а дети горожан просить Раймунда показать, как сражаются рыцари.
— Воды не хватит, — еще один друг прошедшего детства, самоуверенный де Терм, озадаченно смотрит на хаос, творящийся на мощеных улицах. — Нас слишком много. Я понимаю, Роже, ты хочешь защитить их от Монфора, но разумнее было пускать только жителей города, а не всех беженцев с юга.
— Я сирота, — Раймунд смотрит в хмурое небо. — И пусть с меня снимут кожу живьем, сожгут или распнут, но я не позволю другим людям стать сиротами.
Де Терм пожимает плечами, почесывая рыжеватую щетину.
— Мир меняется, Роже. Наши отцы и деды никогда не думали, что порядки в Лангедоке так изменятся, что тот Лангедок, который они знали, перестанет существовать.
Раймунд опускает глаза на рукоять меча и украшенную рунами гарду. Меч его прадеда, меч тех времен, когда земли вокруг процветали. Он передаст его сыну, а тот — своему.
Стоять — до последнего.
… С каждым часом небо светлеет — до голубизны, с каждой минутой крестоносцев под стенами становится все больше — а надежда тает, утекая секундами сквозь загорелые пальцы. Осаду не выдержать — просто потому, что помощь не придет. Ни от Бога, ни от людей.
Почти все время Раймунд блуждает по крепости, чтобы не останавливаться ни на мгновение. Остановка рождает раздумья, а те — отчаяние. Раймунд любит Каркассон и часто украдкой гладит шершавый камень темных стен, проходя от улицы к улице, ручейком бегущей по крепости. Церковь Святого Назария, южные и северные ворота, увенчанные мощными башнями, конюшня с душистым сеном и терпким запахом навоза, двухэтажные дома горожан — все дышит историей, все еще помнит голоса его предков.
— Я видел, как на улице дрались за кувшин воды, — Пьер опустошенно садится на скамью и кладет окровавленный меч прямо на стол. — Убил обоих. А в колодцах — почти пусто. Так не должно быть, Роже. Нас предали.
Раймунд отодвигает тарелку с крошками сырной лепешки. За прошедшие десять дней лагерь крестоносцев лишь вырос. Де Терм сказал, что отчетливо видел толстое лицо Монфора, стоящего у самой реки, и рядом с ним — сира, и графа Тулузского, и несколько норманнских баронов. Все утомительные и спешные приготовления к долгой осаде оказались бессмысленны. Они дали надежду — Раймунд сам ощущал ее всем сердцем, таская камни и укрепляя стены бок о бок с остальными — но она стремительно угасла.
— Граф знает, как в замок поступает вода, — Раймунд тяжело выдыхает, не в силах признать, что сеньор бросил его, как ненужную ношу. — Он и помог перекрыть к ней доступ. Я его не виню. От него тоже зависят жизни.
— Как волки дерем друг другу глотки, и за что? — де Терм скалит желтые зубы. — За веру? За земли? Будь оно все проклято… Не езди к Монфору, Роже. Ты же понимаешь, что это безумие.
Раймунд ударяет кулаками по столу. Дерево жалобно скрипит и впитывает в себя пролитое вино.
— Сегодня он убил двоих, — он кивает на понурого Пьера, которого дома, в далеком замке на утесе, ждет беременная жена.
Агнеса смотрит на него бесстрашно. В ней течет кровь окситанской знати, кровь южанки — свободной и дерзкой, и Раймунду кажется, что никогда он не любил ее сильнее, чем в эти мрачные и страшные мгновения.
— Сир не поможет? — ее голос колокольчиком раздается под высокими сводами.
— Переговоры провалились. Амори не желает даже слышать о моем покаянии, — Раймунд опускается на колени перед сыном, и меч глухо звякает о плиты церкви. — Слушайся маму, обещаешь?
Раймон капризно мотает маленькой головой. От папы ему досталось упрямство и честолюбие, от мамы — улыбка и ямочки на розовых щеках.
Агнеса смотрит на них сверху вниз, и Раймунд, порывисто прижав к себе сына, знает, о чем она думает. О растерзанном Монпелье, о сдавшейся Тулузе, о изувеченном, покрытом копотью Безье. Все, что было так дорого им обоим — втоптано в землю сапогами, подковами и железной рукой Монфора.
С Монфором — Бог. Раймунд невольно оглядывается на распятие, над которым парит деревянный орел. Неужели Господь не прогневается из-за смерти католиков, убитых в Безье?
— Сеньор! Сеньор! — крик стражника разрывает святую тишину. — Кресты на дороге… за рекой!
Раймунд мгновенно поднимается с колен и ловит взгляд помрачневшего Пьера.
— Впустить всех в крепость, ворота закрыть и укрепить, оседланных лошадей — к северной башне!
Агнеса бледнеет и хватает маленького Раймона за руку. Раймунд касается ее запястья, затем их пальцы на мгновение переплетаются — и тут же разнимаются. Он нарочно не смотрит жене и сыну вслед: они еще увидятся. Наверняка. Кому нужна его смерть? И снова будет светить солнце, и виноград будет зреть на холмах под замком, торговцы привезут разноцветные товары на тучных быках, и крестьянские дети, визжа от удовольствия, будут с разбега прыгать в речную воду, а дети горожан просить Раймунда показать, как сражаются рыцари.
— Воды не хватит, — еще один друг прошедшего детства, самоуверенный де Терм, озадаченно смотрит на хаос, творящийся на мощеных улицах. — Нас слишком много. Я понимаю, Роже, ты хочешь защитить их от Монфора, но разумнее было пускать только жителей города, а не всех беженцев с юга.
— Я сирота, — Раймунд смотрит в хмурое небо. — И пусть с меня снимут кожу живьем, сожгут или распнут, но я не позволю другим людям стать сиротами.
Де Терм пожимает плечами, почесывая рыжеватую щетину.
— Мир меняется, Роже. Наши отцы и деды никогда не думали, что порядки в Лангедоке так изменятся, что тот Лангедок, который они знали, перестанет существовать.
Раймунд опускает глаза на рукоять меча и украшенную рунами гарду. Меч его прадеда, меч тех времен, когда земли вокруг процветали. Он передаст его сыну, а тот — своему.
Стоять — до последнего.
… С каждым часом небо светлеет — до голубизны, с каждой минутой крестоносцев под стенами становится все больше — а надежда тает, утекая секундами сквозь загорелые пальцы. Осаду не выдержать — просто потому, что помощь не придет. Ни от Бога, ни от людей.
Почти все время Раймунд блуждает по крепости, чтобы не останавливаться ни на мгновение. Остановка рождает раздумья, а те — отчаяние. Раймунд любит Каркассон и часто украдкой гладит шершавый камень темных стен, проходя от улицы к улице, ручейком бегущей по крепости. Церковь Святого Назария, южные и северные ворота, увенчанные мощными башнями, конюшня с душистым сеном и терпким запахом навоза, двухэтажные дома горожан — все дышит историей, все еще помнит голоса его предков.
— Я видел, как на улице дрались за кувшин воды, — Пьер опустошенно садится на скамью и кладет окровавленный меч прямо на стол. — Убил обоих. А в колодцах — почти пусто. Так не должно быть, Роже. Нас предали.
Раймунд отодвигает тарелку с крошками сырной лепешки. За прошедшие десять дней лагерь крестоносцев лишь вырос. Де Терм сказал, что отчетливо видел толстое лицо Монфора, стоящего у самой реки, и рядом с ним — сира, и графа Тулузского, и несколько норманнских баронов. Все утомительные и спешные приготовления к долгой осаде оказались бессмысленны. Они дали надежду — Раймунд сам ощущал ее всем сердцем, таская камни и укрепляя стены бок о бок с остальными — но она стремительно угасла.
— Граф знает, как в замок поступает вода, — Раймунд тяжело выдыхает, не в силах признать, что сеньор бросил его, как ненужную ношу. — Он и помог перекрыть к ней доступ. Я его не виню. От него тоже зависят жизни.
— Как волки дерем друг другу глотки, и за что? — де Терм скалит желтые зубы. — За веру? За земли? Будь оно все проклято… Не езди к Монфору, Роже. Ты же понимаешь, что это безумие.
Раймунд ударяет кулаками по столу. Дерево жалобно скрипит и впитывает в себя пролитое вино.
— Сегодня он убил двоих, — он кивает на понурого Пьера, которого дома, в далеком замке на утесе, ждет беременная жена.
Страница 2 из 5
