Фандом: Ориджиналы. Железо кандалов разъедает щиколотки, и от противного лязга цепи нестерпимо болит в висках. Можно не вставать — но тогда не увидеть золотистую полоску восходящего солнца, пробивающуюся сквозь узкое окно подземелья.
Добавить в моё избранное
16 мин, 38 сек 16712
Усмешка.
Лязг цепи.
Хриплый вздох.
Вера — в сердце. Не в тиарах и алтарях. И — едина.
Камень — в крысу.
И вместо миски кислого супа — голос.
— Твоя жена и сын в Ластуре, виконт, — Монфор встает рядом и тоже смотрит на полоску красноватого света. — Думаю, ненадолго. Ластур следующий в моем списке побед. Кажется, он принадлежит дому Кабаре?
Раймунд с трудом, через боль в груди, смеется, прикрывая рот рукой. Раймон, наверное, подрос за эти долгие три месяца… А Агнеса? Спит ли она по ночам?
— Ластур вам не взять. Изъянов у крепости нет, гарнизон небольшой — держаться они могут очень долго.
— Посмотрим, — Монфор сверкает черными глазами и закладывает руки в кожаных перчатках за спину. — Я пришел узнать, усвоен ли урок, виконт.
Раймунд переводит вопрошающий взгляд с полоски тусклого ноябрьского света на его загорелое лицо.
— Помню тебя, виконт, когда ты был еще похож на человека, а не на призрака в грязной рубахе, — Монфор обводит глазами камеру. — Скверно здесь. Воняет дерьмом. Как тебе запах собственного дерьма, виконт? А эта мерзость в миске?
Раймунд с ужасом смотрит, как тот швыряет посуду на сырую землю. И понимает, что постепенно забывает себя прежнего. Забывает ту жизнь наверху, в комнатах со шпалерами и мягкой постелью, забывает улыбку жены и голос сына, запах травы и цвет неба, меч в когда-то крепкой руке и терпкий вкус вина. Он дрожит от мысли, что ему не дадут больше эту пресную кашу, этот кислый суп, не позволят взглянуть на рассвет и закат — жизнь сузилась до какого-то странного, безумного существования — и это пугает настолько, что по телу бегут мурашки.
— А знаешь почему, виконт? — Монфор почти смеется и проводит ладонью по бритой голове. — Потому что ты честен и веришь в добро. Потому что жизнь твоих подданных важнее твоей собственной. Побеждает не умный и не сильный, виконт. Побеждает хитрый. А все эти разговоры про совесть и веру народа в своего господина — дерьмо собачье. Думаешь, на твоей земле не найдется человека, который убил бы тебя из-за алчности? Или зависти? Или потому, что хотел бы поиметь твою жену?
— Какая простая философия, — отзывается Раймунд насмешливо. — У меня еще проще: есть мерзавцы, а есть праведники.
Монфор хмурится. От него разит пивом и смертью.
— Ты не спрашивал себя: кто тогда ты, виконт? На тебе кровь жителей, которых ты не успел спасти.
Раймунд сжимает губы, чувствуя, как язык прилипает к небу. Эту ночь ему не пережить. Он торопливо крестится и пытается вспомнить улыбку Агнесы и тепло ее губ. Сердце стучит быстро-быстро, как копыта коня на охоте. Перед глазами мелькают узкие улицы Каркассона и освещенные факелами башни. А за ними — зеленые и желтые холмы родной земли.
— Ты добрый человек, виконт, — Монфор с силой хватает его за волосы и запрокидывает голову. — А добрых людей на вашей земле развелось слишком много.
Кинжал легко разрезает тонкую кожу горла.
Кровь горячей струей торжествующе вырывается на свободу и окропляет холодную землю.
Раймунд падает на колени, зажимая рану пальцами и жадно хватая ртом спертый воздух.
Заходящее ноябрьское солнце еще мгновение освещает подземелье и резко гаснет.
Лязг цепи.
Хриплый вздох.
Вера — в сердце. Не в тиарах и алтарях. И — едина.
Камень — в крысу.
И вместо миски кислого супа — голос.
— Твоя жена и сын в Ластуре, виконт, — Монфор встает рядом и тоже смотрит на полоску красноватого света. — Думаю, ненадолго. Ластур следующий в моем списке побед. Кажется, он принадлежит дому Кабаре?
Раймунд с трудом, через боль в груди, смеется, прикрывая рот рукой. Раймон, наверное, подрос за эти долгие три месяца… А Агнеса? Спит ли она по ночам?
— Ластур вам не взять. Изъянов у крепости нет, гарнизон небольшой — держаться они могут очень долго.
— Посмотрим, — Монфор сверкает черными глазами и закладывает руки в кожаных перчатках за спину. — Я пришел узнать, усвоен ли урок, виконт.
Раймунд переводит вопрошающий взгляд с полоски тусклого ноябрьского света на его загорелое лицо.
— Помню тебя, виконт, когда ты был еще похож на человека, а не на призрака в грязной рубахе, — Монфор обводит глазами камеру. — Скверно здесь. Воняет дерьмом. Как тебе запах собственного дерьма, виконт? А эта мерзость в миске?
Раймунд с ужасом смотрит, как тот швыряет посуду на сырую землю. И понимает, что постепенно забывает себя прежнего. Забывает ту жизнь наверху, в комнатах со шпалерами и мягкой постелью, забывает улыбку жены и голос сына, запах травы и цвет неба, меч в когда-то крепкой руке и терпкий вкус вина. Он дрожит от мысли, что ему не дадут больше эту пресную кашу, этот кислый суп, не позволят взглянуть на рассвет и закат — жизнь сузилась до какого-то странного, безумного существования — и это пугает настолько, что по телу бегут мурашки.
— А знаешь почему, виконт? — Монфор почти смеется и проводит ладонью по бритой голове. — Потому что ты честен и веришь в добро. Потому что жизнь твоих подданных важнее твоей собственной. Побеждает не умный и не сильный, виконт. Побеждает хитрый. А все эти разговоры про совесть и веру народа в своего господина — дерьмо собачье. Думаешь, на твоей земле не найдется человека, который убил бы тебя из-за алчности? Или зависти? Или потому, что хотел бы поиметь твою жену?
— Какая простая философия, — отзывается Раймунд насмешливо. — У меня еще проще: есть мерзавцы, а есть праведники.
Монфор хмурится. От него разит пивом и смертью.
— Ты не спрашивал себя: кто тогда ты, виконт? На тебе кровь жителей, которых ты не успел спасти.
Раймунд сжимает губы, чувствуя, как язык прилипает к небу. Эту ночь ему не пережить. Он торопливо крестится и пытается вспомнить улыбку Агнесы и тепло ее губ. Сердце стучит быстро-быстро, как копыта коня на охоте. Перед глазами мелькают узкие улицы Каркассона и освещенные факелами башни. А за ними — зеленые и желтые холмы родной земли.
— Ты добрый человек, виконт, — Монфор с силой хватает его за волосы и запрокидывает голову. — А добрых людей на вашей земле развелось слишком много.
Кинжал легко разрезает тонкую кожу горла.
Кровь горячей струей торжествующе вырывается на свободу и окропляет холодную землю.
Раймунд падает на колени, зажимая рану пальцами и жадно хватая ртом спертый воздух.
Заходящее ноябрьское солнце еще мгновение освещает подземелье и резко гаснет.
Страница 5 из 5
