Фандом: Ориджиналы. Железо кандалов разъедает щиколотки, и от противного лязга цепи нестерпимо болит в висках. Можно не вставать — но тогда не увидеть золотистую полоску восходящего солнца, пробивающуюся сквозь узкое окно подземелья.
Добавить в моё избранное
16 мин, 38 сек 16711
— он настойчиво протягивает Монфору смятый лист пергамента. — На переговоры, сеньор, на покаяние, если это угодно Богу, но не в плен.
— Богу твое лживое покаяние не нужно! — выкрикивает Амори и бледнеет от презрения. — Ему хватило и одного.
Раймунд стремительно переводит взгляд на сира и графа, но те торопливо отворачиваются, а потом и вовсе направляются к выходу из шатра.
— Сир! Сеньор! — Раймунд громко окликает их, взывая, не теряя надежды на переговоры, но дядя лишь качает головой, опустив глаза, а сир невидяще смотрит перед собой, крепко сжав губы.
Оба — предатели.
Наверное, так и должно быть, и никакого предательства не существует. Каждый оберегает свое — потому что верен своему. Только безумцы рвутся в бой, пытаясь защитить других.
— Слишком много земель у тебя, виконт, слишком много еретиков, — Монфор кладет ладони на пухлые бока, скрытые начищенной кольчугой. — Лишившись своей головы, они откроют ворота, они сдадут нам катаров. Да и что ты можешь сделать? Сражаться? Шансов нет. Педро предал тебя. Как и твой дядя. Или может, ты сам выдашь нам этих «добрых людей»? Нет, виконт, нам нужна твоя свобода, а не пустая болтовня.
Раймунд сжимает зубы.
Ловушка.
Подлая, гнусная, наглая ловушка.
Жизнь раскалывается пополам.
— Я был воспитан катаром. Я жил среди них всю свою жизнь и не видел зла. Если дело только в вере…
Монфор громко смеется и обходит Раймунда по кругу.
— Это катар воспитал тебя таким наивным, виконт? Его Святейшеству нужна власть над землями, нужна подать с твоих людей и полное доверие церкви. Эти еретики играют с головами людей, виконт, настраивают всех против Святого престола. Но если ты отказываешься — что же, Каркассон повторит судьбу Безье и Монпелье, мне плевать. Господь своих узнает, как считаешь?
Раймунд тяжело дышит, до крови кусая губы. Пот льется с него градом, и пальцы предательски соскальзывают с рукояти. В двадцать четыре так отчаянно хочется жить! Согласиться — и больше никогда не увидеть Агнесу и Раймона. Но ведь можно и отказать. Да, подло, да — трусливо. Вернуться в замок и вывести десять верных людей через тайный ход, спрятаться далеко-далеко и навсегда отрезать прошлое. Кому он нужнее — людям или собственному сыну?
Он уже не спас Безье…
Но тогда к невидимой, уже запекшейся крови на руках прибавится свежая и густая — кровь Каркасона и Альби. Как с этим жить? А если сдаться — у Пьера и де Терма будет шанс собрать новые силы и отомстить.
И Раймунд, смертельно бледнея, медленно выпрямляет спину.
Решено.
Он слышит, как шумит и грохочет лагерь вокруг него, чувствует ненависть папского легата и медвежью силу Монфора. Где-то высоко все еще каркают вороны, и знакомая с детства река гонит воду в долину. Все это окружает его — со всех сторон, и он оказывается в самом центре, не в силах сделать и шага.
— Тогда поклянитесь, сеньор, что мои люди действительно останутся живы.
И будет наливаться виноград под солнцем, и крестьянские дети с визгом прыгать в речную воду, и городские мальчишки играть в рыцарей, и быки торговцев реветь от безжалостной жары.
Только он не увидит — сгниет в тюрьме.
Одна жизнь — за тысячи душ. Как дешево!
Монфор смотрит на Раймунда лукаво, и уголок его толстых губ медленно ползет вверх. Раймунд яростно топает ногой, пристально смотря на него.
— Вы отказались убивать жителей Зары. Это была расчетливая дальновидность или великодушие?
Монфор вздрагивает, как от удара, и на мгновение отворачивается. В нем еще живет человек, но до него трудно докричаться.
— Слово рыцаря, виконт, — выдавливает он и тут же улыбается: — Но вашим людям придется уйти — живыми. А теперь отдайте свой меч. Мы сейчас же вышлем гонца к крепости, и до конца действий, пока город не опустеет, вы останетесь под стражей — а потом отправитесь в свою же собственную тюрьму. Жизнь так удивительно жестока. Не перестаю удивляться ее изощрениям…
— Почему вы не позволили мне покаяться? Зачем я вам нужен? — в висках бешено стучит кровь, и милые сердцу образы жены и друзей встают перед глазами. Утеряны — навсегда! — Чем я отличаюсь от моего сеньора, графа Тулузского?
Монфор неохотно оборачивается на самом пороге шатра.
— У тебя много друзей, виконт. Его величество король Арагона — один из них. Кто представляет большую угрозу для Его Святейшества — ты или эта тулузская тряпка?
Раймунд закрывает ставшие горячими глаза.
Ничего не вернуть.
… Каждый восход и каждый закат — встреча с родными. Ведь они тоже смотрят на просыпающееся и уставшее солнце.
Это дает надежду. Что они помнят. Что они отомстят. Что они вернут: Лангедоку — свободу, а себе — спокойствие.
Если бы не чертова сырость и холод, если бы держали в башне под охраной дракона, можно было бы попробовать пережить самого Монфора.
— Богу твое лживое покаяние не нужно! — выкрикивает Амори и бледнеет от презрения. — Ему хватило и одного.
Раймунд стремительно переводит взгляд на сира и графа, но те торопливо отворачиваются, а потом и вовсе направляются к выходу из шатра.
— Сир! Сеньор! — Раймунд громко окликает их, взывая, не теряя надежды на переговоры, но дядя лишь качает головой, опустив глаза, а сир невидяще смотрит перед собой, крепко сжав губы.
Оба — предатели.
Наверное, так и должно быть, и никакого предательства не существует. Каждый оберегает свое — потому что верен своему. Только безумцы рвутся в бой, пытаясь защитить других.
— Слишком много земель у тебя, виконт, слишком много еретиков, — Монфор кладет ладони на пухлые бока, скрытые начищенной кольчугой. — Лишившись своей головы, они откроют ворота, они сдадут нам катаров. Да и что ты можешь сделать? Сражаться? Шансов нет. Педро предал тебя. Как и твой дядя. Или может, ты сам выдашь нам этих «добрых людей»? Нет, виконт, нам нужна твоя свобода, а не пустая болтовня.
Раймунд сжимает зубы.
Ловушка.
Подлая, гнусная, наглая ловушка.
Жизнь раскалывается пополам.
— Я был воспитан катаром. Я жил среди них всю свою жизнь и не видел зла. Если дело только в вере…
Монфор громко смеется и обходит Раймунда по кругу.
— Это катар воспитал тебя таким наивным, виконт? Его Святейшеству нужна власть над землями, нужна подать с твоих людей и полное доверие церкви. Эти еретики играют с головами людей, виконт, настраивают всех против Святого престола. Но если ты отказываешься — что же, Каркассон повторит судьбу Безье и Монпелье, мне плевать. Господь своих узнает, как считаешь?
Раймунд тяжело дышит, до крови кусая губы. Пот льется с него градом, и пальцы предательски соскальзывают с рукояти. В двадцать четыре так отчаянно хочется жить! Согласиться — и больше никогда не увидеть Агнесу и Раймона. Но ведь можно и отказать. Да, подло, да — трусливо. Вернуться в замок и вывести десять верных людей через тайный ход, спрятаться далеко-далеко и навсегда отрезать прошлое. Кому он нужнее — людям или собственному сыну?
Он уже не спас Безье…
Но тогда к невидимой, уже запекшейся крови на руках прибавится свежая и густая — кровь Каркасона и Альби. Как с этим жить? А если сдаться — у Пьера и де Терма будет шанс собрать новые силы и отомстить.
И Раймунд, смертельно бледнея, медленно выпрямляет спину.
Решено.
Он слышит, как шумит и грохочет лагерь вокруг него, чувствует ненависть папского легата и медвежью силу Монфора. Где-то высоко все еще каркают вороны, и знакомая с детства река гонит воду в долину. Все это окружает его — со всех сторон, и он оказывается в самом центре, не в силах сделать и шага.
— Тогда поклянитесь, сеньор, что мои люди действительно останутся живы.
И будет наливаться виноград под солнцем, и крестьянские дети с визгом прыгать в речную воду, и городские мальчишки играть в рыцарей, и быки торговцев реветь от безжалостной жары.
Только он не увидит — сгниет в тюрьме.
Одна жизнь — за тысячи душ. Как дешево!
Монфор смотрит на Раймунда лукаво, и уголок его толстых губ медленно ползет вверх. Раймунд яростно топает ногой, пристально смотря на него.
— Вы отказались убивать жителей Зары. Это была расчетливая дальновидность или великодушие?
Монфор вздрагивает, как от удара, и на мгновение отворачивается. В нем еще живет человек, но до него трудно докричаться.
— Слово рыцаря, виконт, — выдавливает он и тут же улыбается: — Но вашим людям придется уйти — живыми. А теперь отдайте свой меч. Мы сейчас же вышлем гонца к крепости, и до конца действий, пока город не опустеет, вы останетесь под стражей — а потом отправитесь в свою же собственную тюрьму. Жизнь так удивительно жестока. Не перестаю удивляться ее изощрениям…
— Почему вы не позволили мне покаяться? Зачем я вам нужен? — в висках бешено стучит кровь, и милые сердцу образы жены и друзей встают перед глазами. Утеряны — навсегда! — Чем я отличаюсь от моего сеньора, графа Тулузского?
Монфор неохотно оборачивается на самом пороге шатра.
— У тебя много друзей, виконт. Его величество король Арагона — один из них. Кто представляет большую угрозу для Его Святейшества — ты или эта тулузская тряпка?
Раймунд закрывает ставшие горячими глаза.
Ничего не вернуть.
… Каждый восход и каждый закат — встреча с родными. Ведь они тоже смотрят на просыпающееся и уставшее солнце.
Это дает надежду. Что они помнят. Что они отомстят. Что они вернут: Лангедоку — свободу, а себе — спокойствие.
Если бы не чертова сырость и холод, если бы держали в башне под охраной дракона, можно было бы попробовать пережить самого Монфора.
Страница 4 из 5
