Наша простая странная жизнь

— Тори…

Я чувствую, сколько нового смысла в этом имени. Моём и не моём одновременно. Сколько боли в её голосе. Кажется, этот фильм не только мне открыл глаза.

Сколько же раз я смотрела его после знакомства с Линой? Я не сосчитаю… Сегодня впервые ни разу не заплакала лишь потому, что взгляд к ней был прикован. Я даже не слышала слов, вылетающих из динамиков телевизора. Обычно бьющие наотмашь, сегодня они проскочили мимо, даже не задев.

Тянусь к ней. К дрожащей, такой маленькой. Встаю перед креслом на колени и тяну за запястья, разводя руки в стороны. Глаза покраснели, влажные дорожки на щеках не успевают высыхать, слёзы всё катятся и катятся.

— Тори… — снова шепчет она. — Это страшно. Это так страшно.

— Я знаю, — говорю так же тихо. — Иди ко мне.

Мы сидим на полу. Обнявшись, и успокаивая друг друга. Ладони скользят по спине, иногда касаются волос, плеч. Отпускает… Дышать становится легче. Боль не сдавливает грудную клетку. А она перестала плакать.

— Слышишь? — Лина смотрит на меня пронзительно, словно знает, что будет дальше. — Это ведь действительно просто, да?

— Просто?

— Сказать… «Я Полли, которая любит Тори»… Слышишь? Это не страшно. Не так, как я думала.

Улыбаюсь тепло, и касаюсь пальцами ещё влажной щеки.

— Главное, что бы у Тори хватило смелости на ответные чувства. Настоящие. Понимаешь?

— Понимаю, — отвечает она.

И, кажется, я только сейчас увидела, какая она на самом деле взрослая. Что двадцать два — не только по паспорту. Она — не маленький ребёнок. Она всё примет и поймёт.

Моё сердце снова болезненно сжимается, и я притягиваю её к себе так близко, что между нами и миллиметра свободного пространства не остаётся.

Я слишком долго к этому шла. Я не буду отступать.

Целую её. Жадно, требовательно. А она лишь охает и льнёт ближе, обвивая руками шею.

Трёмся друг о друга, хрипло стонем, кусая чужие губы, и загораемся ещё ярче, ещё сильнее.

Мне кажется, что только сейчас, в этот миг я по-настоящему жива. Чувствуя, как под моими руками выгибается дугой тонкое девичье тело. Лина хрипло вскрикивает, когда я ласкаю её сначала пальцами, потом языком. Пальцы вцепляются в мои волосы, направляя. Стройные ноги бесстыдно расходятся шире, давая мне доступ к желанному телу.

— Тоже, — шепчет срывающимся голосом. — Тоже хочу тебя…

Меня словно пронзает электрическим разрядом. Через меня проходит ток в двести двадцать вольт, если не больше. Я закусываю губу и ложусь так, что бы и ей было удобно касаться меня, как ей вздумается.

Сердце заходиться в бешеном темпе. Кусаю губы и тяжело дышу, не в силах остановить вертящийся вокруг меня мир. Слишком хорошо. Слишком сладко, что бы терпеть эту пытку.

Я забываю о времени. О проблемах. Обо всём. Есть лишь она — моё солнце, которое так далеко от меня.

— Я люблю… люблю тебя! — чуть не плачет она, кончая и вздрагивая, расслабленно опускается обратно на ковёр.

Целую низ плоского живота, скольжу вверх, обхватывая губами розовый сосок, и прохожусь по нему языком. Лина что-то блаженно мурчит в ответ, как золотистая кошечка, обнимает меня и прижимает к себе, не открывая глаз.

Я люблю тебя, солнечная моя. Только вот дать тебе ничего не смогу.

— Ты улетаешь?

— Да. Завтра в три часа дня самолёт.

Она выдерживает новость стоически. А я не нахожу в себе сил повернуться к ней и говорить, смотря глаза в глаза.

— Рома?

— Летит со мной.

Звон упавшей на блюдце ложечки заставляет меня обернуться и встретить испуганный и какой-то болезненно-беспомощный взгляд девушки.

— Насовсем?

— Там нам будет лучше.

— Тори! — она вскакивает со стула, хлопая ладонями по столу. — К чему всё это?! Показ фильма, секс? Этот разговор… Они к чему?! Что ты хочешь мне сказать?! И почему бы тебе делать это не намёками?!

— Я люблю тебя, — просто выдыхаю в ответ и слабо улыбаюсь. — Но слишком труслива, что бы менять свою жизнь так кардинально. К тому же ребёнку нужен отец.

— Отец, который не любит мать? — смотрит цепко. — Отец, который думает не о тебе, а о совершенно другом человеке?

— Я не заставляю Рому быть со мной, — возражаю неуверенно, но в карих глазах горит уже нешуточный гнев, так что замолкаю.

Кто бы мог подумать, что я буду пасовать перед ней, как малолетка перед взрослым и умудрённым опытом человеком?

— Мой тебе совет, Вика…

Это обращение бьёт наотмашь, словно пощёчина. Так непривычно, так по чужому и так холодно, что глаза отчего-то щиплет.

— Прежде чем сбегать, поинтересуйся, кому, разумеется, кроме меня, ты ещё сломаешь жизнь! — она отталкивается от стола и разворачивается, что бы уйти. А я совсем не могу найти в себе сил, что бы остановить её. Я же не хочу… Вот так глупо…