Самое важное

Обоих отцов это явно не устраивало, но вслух недовольство высказано не было.

— Вот, а ты боялся! — уже в поезде, с трудом пробиваясь через поток студентов, воскликнул Ал.

Я не боялся. Я беспокоился. Слегка.

Чтобы открыть купе, ему пришлось поставить оба наших чемодана на пол — и я почувствовал, что начинаю улыбаться, когда на моем чемодане появились пыльные следы от его ботинок.

— Оу, — весело протянул он, проследив мой взгляд. — Извинишь?

— Что-то не хочется, — заносчиво откликнулся я.

Ал рассмеялся и открыл купе.

Это был последний раз, когда мы ехали в Хогвартс.

— Восемнадцать, — с недовольством и смешной детской завистью заключил Скорпиус, разглядывая мой именинный торт.

Я кивнул — о том, чтобы выдавить хоть слово, не могло быть и речи: мы с ним были вдвоем в Визжащей Хижине, в комнате, освещенной лишь восемнадцатью свечками, и я думал только о том, что глаза Малфоя в этом неверном свете кажутся такими теплыми, медово-карими, необыкновенными…

Разговаривать, имея такую чепуху вместо мыслей, было невозможно.

— Ты уже решил, чем хочешь заняться?

Как же хорошо, что я не успел выдать первое, что пришло мне в голову — потому что секунд через пять я понял, что он на самом деле имеет в виду.

— Я… — получилось немного хрипло, и пришлось прокашляться, — … раньше думал насчет драконов. Ну, работать с ними, как дядя Чарли…

Скорпиус, хмурясь, поправил очки.

— Сплошные командировки, — неодобрительно заметил он.

Я, улыбнувшись, кивнул.

— Мама тоже так сказала. Она предложила мне пока помогать ей с колонкой в газете — а потом, может, я сам буду писать что-нибудь…

— Да ты же двух слов не можешь связать, Поттер, — притворно ужаснулся Скорпиус. — Квиддич, конечно, не является хоть сколько-нибудь интеллектуальной темой, но даже о нем нельзя писать только в выражениях вроде «это было круто», или «и тут он ка-ак жахнет!»

К концу этой тирады я уже не мог сдержать ухмылку.

— Я семь лет общаюсь с тобой. Мне иногда кажется, что я знаю уже все слова на свете.

Скорпи привычно закатил глаза — а знал ведь, что не прав, мое последнее сочинение по Новейшей истории оценили на высший балл.

— Задувай, — он снисходительно кивнул на торт.

Я вдохнул поглубже, сосредоточился, загадывая желание, быстро задул свечки и поцеловал Скорпиуса в щеку.

Темнота, тишина, запах дыма и его потрясенное молчание — несколько секунд существовало только это.

А потом на лестнице раздался шум, смех и топот — и я впервые в жизни почти пожалел, что у меня есть столько друзей и родственников.

Когда мой отец пытался объяснять мне, тогда еще десятилетнему мальчишке, что-то о любви, отношениях и прочей совершенно не интересной нормальному ребенку чепухе, я так и не понял, к чему он клонит — наверное, потому, что в качестве примеров он выбрал фениксов и флобберчервей, нарвавшись в итоге на мою длинную цитату из Магической Энциклопедии — насчет истинного положения дел в вопросе размножения видов.

Но все-таки чем-то он меня зацепил, и я обратился с этой темой к деду. Тот посмотрел на меня строго и с недоверием, потом кашлянул и сказал, что вообще-то пока мне об этом думать не положено, но если уж я так интересуюсь, то самое главное в любви, по его мнению — не упустить настроение.

Разумеется, в тот момент до меня не дошло, что имелось в виду.

И только когда в темную, казавшуюся такой замечательно-уютной, комнату ввалилась с поздравлениями галдящая толпа, я понял, о чем он говорил.

Момент был упущен безвозвратно: в тот вечер я не мог ни о чем думать от волнения, только и делая, что вспоминая о нежном, прохладном прикосновении губ Ала к моей щеке… а назавтра невыносимый придурок Поттер принялся делать вид, что ничего не произошло.

О Моргана, как же это меня злило… если честно, в основном потому, что я знал — он прав. Была моя очередь принимать решение, шагать навстречу, менять что-то — причем для нас обоих.

А этого я делать не умел — конечно, ведь я привык, что Альбуса не нужно просить, не нужно звать… Но сейчас его настойчивость будто испарилась — он лишь улыбался, подолгу смотрел на меня, но упорно, выматывающе молчал.

Решиться… как я мечтал об этом, и как это было сложно.

Сердце замирало — сладко и больно, а по спине носились стаи мурашек, стоило лишь нам оказаться рядом. Хотелось смотреть на него, не отрываясь, изучать, запоминать: порывистые, уверенные движения, темная непослушная челка, веселые, добрые зеленые глаза, и мягкие — Мерлин, теперь я это знал — такие мягкие губы…

Только решиться. Сделать один шаг.

Я всегда дразнил его за неспособность думать быстро — а самому мне понадобилось несколько месяцев, чтобы только начать готовить себя к действиям.