Дело улыбающейся Евы

Они оставили меня в покое, и я пошёл вдоль рядов картин, слыша краем уха восклицания Мака — то удивлённые, то довольные. Я не знал, что выбрать, и уже готов был позаимствовать ту самую, с деревом, когда наконец-то нашёл.

Несмотря на некоторую условность манеры Питерса, на лице юноши, входящего в воду, читалась скорбь, но и решимость, почти экстаз. Полотно наполняли воздух и свет — предзакатное золото. Немногими штрихами Питерс обозначил вдалеке силуэт царской барки. Я представил себе, как этот сюжет написал бы кто-нибудь из прерафаэлитов, и только усмехнулся. Потом представил себе реакцию Уотсона и даже порадовался, что он ничего не поймёт в картине. Сказать ему, что это Антиной, входящий в воды Нила, чтобы принести себя в жертву ради Адриана, так он только посмеётся — в лучшем случае.

Питерс нерешительно подошёл ко мне.

— Эту?

— Если можно.

— Я её очень люблю…

— Жаль, — вздохнул я.

— Нет, возьмите её, только я немного уравновешу ваш выбор, если позволите, — и он достал из угла небольшое полотно без рамы с морским пейзажем. — Прошлым летом я немного жил на побережье, в Сассексе, — пояснил он.

— Спасибо. — Почувствовав, что слишком уж растрогался, я перешёл на деловой тон. — Если узнаете что-либо, то сразу сообщите инспектору. Мак… Мак! — Инспектор, кажется, увлёкся рисунками. — Мы и так задержались.

Питерс не обиделся — кажется, этот человек понимал гораздо больше, чем можно было предполагать. Что ж, откладывать позорное возвращение домой не имело смысла, и всю обратную дорогу, в обнимку с картинами, которые мне заботливо упаковали, я мрачно молчал, а Мак только сочувственно поглядывал на меня.

Глава 3. Лауданум

—1—

Шерлок Холмс

Я отпер дверь и заглянул в прихожую. Никто навстречу мне не вышел, но я не обрадовался. По настроению миссис Хадсон я мог бы судить и о настроении доктора. В доме царила гнетущая тишина. Я поднялся наверх, предпоследняя ступенька заскрипела, но в гостиной за приоткрытой дверью не раздалось и шороха.

В камине горел огонь, грея пустую комнату, подушку мою с дивана убрали, плед аккуратно свернули.

— Уотсон! — хрипло позвал я.

Не получив ответа, я поднялся к нему в спальню — та же пустота.

Какой я идиот! Не обратил внимания на вешалку!

Мне не пришлось спускаться вниз: сама Немезида в лице миссис Хадсон шествовала ко мне.

— Где доктор? — спросил я немного резко.

— Доктор? Не знаю. Он куда-то уехал.

— Не сказал — куда?

— Нет, но велел, чтобы вы по возвращении измерили температуру.

У меня немного отлегло от сердца.

— Давайте мне ваши пальто и шляпу, мистер Холмс. Вы так и собираетесь бродить по дому в верхней одежде? И что это за свёртки? — миссис Хадсон указала на полотна Питерса, которые я прислонил к креслу. — Похоже на картины.

— Это и есть картины. Помните художника, которого привозил Макдональд… — я не закончил фразу.

— Тогда покажите их молча, мистер Холмс, — опять кашляете.

Я усмехнулся, развязал бечёвки, развернул бумагу, скомкал и кинул в камин. Картины я установил на диване.

— И что вы скажете, миссис Хадсон?

С видом критика моя квартирная хозяйка встала напротив полотен, внимательно их разглядывая.

— Пейзаж повесьте в гостиной, — изрекла она, — а этого странного юношу — в спальне.

Новый приступ кашля уберёг меня от нервного смеха.

— А что такого я сказала? — миссис Хадсон пожала плечами. — Сюжет не каждому придётся по вкусу. Я ничего против не имею, а у вас бывают клиенты.

Я потрясённо уставился на неё.

— Пока вы будете размышлять над особенностями моей натуры, мистер Холмс, у вас как раз будет время померить температуру. И халат вас заждался.

Я вспомнил перевод одного русского романа, где герой только и делал, что лежал на диване в халате, и вздохнул. Но какова миссис Хадсон!

Стоило хозяйке уйти, как я подумал, что её дружелюбие могло быть продиктовано желанием меня подбодрить, а значит, Уотсон был зол, уезжая. Я спрятал пока картины в спальне — от греха подальше — и переоделся.

Когда выяснилось, что температура у меня поползла вверх, я воспринял полоскание шалфеем, а потом чай с мёдом, как справедливое наказание.

Опять потянулись минуты ожидания.

— Когда он уехал? — спросил я миссис Хадсон, когда она вернулась за подносом.

— Незадолго до вашего возвращения.

— Вы ведь разбудили его, как только я…

— Сбежали, — закончила она за меня. — Вас в детстве секли розгами?

— Нет, — усмехнулся я. — Меня сначала отчитывали, а потом переставали со мной разговаривать.

— Лучше уж розги. И ваш брат тоже с вами не разговаривал?

Я никогда не забывал, что именно Майкрофт порекомендовал мне эту квартиру.