Дело улыбающейся Евы

Вскоре пришла телеграмма от Макдональда, который спрашивал, не желаю ли я, или же мы оба, поехать с ним к Атчесону через час-полтора? Ну как я мог отказать, когда на меня так смотрели!

—3—

Холмс с интересом разглядывал мастерскую Атчесона. Держу пари, что в мыслях он сравнивал её с обиталищем Питерса. Обстановка была не без претензий на эстетизм. Глядя на работы хозяина мастерской, я был вынужден согласиться с нашим сумасшедшим приятелем: они выглядели чем-то средним между Годвардом и Альма-Тадемой. О первого Атчесон позаимствовал некоторую статичность композиции, а от второго — обилие цветов на полотнах, хотя и от себя добавил — немного декаданса, в меру мрачного, но не выходящего за рамки приличий, чтобы не отпугнуть заказчиков.

Атчесон был ещё молод, довольно привлекателен, но на мой вкус — скорее смазлив, и мне не понравились немного суетливые движения его рук. Может, он нервничал в связи с приходом инспектора, хотя — с чего бы вдруг? Или же просто нервы не в порядке — я заметил, что Холмс тоже поглядывает на его странную манеру почёсывать тыльную сторону левой кисти.

— Расскажите, мистер Атчесон, при каких обстоятельствах вы познакомились с мисс Уэбстер? — спокойно и холодно осведомился Макдональд.

— Я был на представлении, — вяло отозвался художник, — в «Театре Адельфи». — Он выражался рубленными фразами, при этом делая странные паузы. — Там заметил хорошенькую хористку. Мне нужна была модель… Я предложил девушке подработать. Вот и всё. Писал исключительно лицо. — Слово «исключительно» он выделил почти издевательским тоном. — Дал девице ещё пару рекомендаций. Она ими не воспользовалась, насколько я знаю.

— Вы ведь беседовали с ней во время сеансов позирования, — промолвил Холмс. — Верно? Она что-нибудь рассказывала о себе?

— Всё, что я знал, я сообщил Питерсу, а он наверняка — вам. Он совершенно помешался на этой девице. — Атчесон слегка напрягся, словно ему хотелось потянуться, а потом внезапно расслабился, сел в кресло и сунул руку в карман щегольского халата. Движения его кисти наводили на мысль, что он там что-то нащупывает. Что-то маленькое. — Всё твердил мне о её улыбке. Но это пустое, джентльмены. Малышка просто доигралась.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мак.

— Лауданум. Сладкая и нежная смерть. — Он достал из кармана флакон и поставил его на стол.

— И давно вы увлекаетесь лауданумом, мистер Атчесон? — поинтересовался я.

— А, вы же доктор… Ну да. Странный доктор. Ваши коллеги так любят это средство.

— Вам его кто-то рекомендовал?

— Нет, зачем? Я принимаю его для удовольствия. — Он приподнял прихотливо изогнутые брови. Эта прихотливость намекала на тщательное придание им нужной формы выщипыванием лишних волосков. — Для вдохновения. После дня праведных трудов, так сказать.

— Один из свидетелей описывает мисс Уэбстер как болезненную девушку. Она жаловалась вам на недомогания? Может быть, просила дать ей лауданум, увидев его у вас? — заговорил Холмс.

— Просила, но не от недомоганий. Она тоже увлекалась, но я не заметил, чтобы уж очень нуждалась в нём. Столица… Наивная барышня приехала покорять подмостки, а в реальности всё оказалось не так радужно, как ей представлялось.

— Она, по-вашему, была наивной?

— Я не настолько хорошо её узнал за такое короткое время. Но она вела себя осторожно.

Макдональд хмыкнул.

— И принимала лауданум в доме постороннего мужчины.

— По-вашему, инспектор, всякий художник мечтает затащить натурщицу в постель? — усмехнулся Атчесон. — Это, знаете ли, скучно. Да и создаёт плохую рекламу. Оригинальная модель ценится, пока она ещё не примелькалась, не надоела зрителю. Я хорошо заплатил мисс Уэбстер и потом продал картину за достойную цену. Девушка всё равно если и собиралась зарабатывать в качестве натурщицы, то лицом. Она не хотела портить себе репутацию в театре.

Кажется, всё сказанное с трудом укладывалось в голове у инспектора. Но он почему-то покосился на Холмса и не стал возражать.

— А теперь в театр без промедления, джентльмены! — скомандовал мой друг, когда мы вышли на улицу.

Я лишь покачал головой и поправил на его плечах плед.

До вечернего представления оставалось часа два. Инспектор проложил нам путь за кулисы. Ещё издали мы услышали бренчание фортепиано — бодрый мотивчик из «Пензанских пиратов» — и скороговорку генерал-майора. Холмс только поиграл желваками — он терпеть не мог оперетту. Я предусмотрительно замедлил шаг, чтобы он не заметил у меня на лице довольное выражение. Увы, иногда вкусы у меня самые плебейские. В армии человек, умеющий хорошо петь, всегда будет душой компании. Помню, был у нас один сержант, при случае поднимавший всем настроение песенкой Салливана. Его убили под Майвандом… Мы шли мимо невесть зачем висящего в закутке зеркала, я поймал в нём внимательный взгляд Холмса и постарался вернуть на лицо бодрую улыбку.