Дело улыбающейся Евы

— Подумайте, милый Уотсон, — улыбнулся он. — Вы же считаете дело мисс Евы достаточно лёгким даже для инспектора Скотланд-Ярда. И вы совершенно правы, кстати.

— Мне или думать, или письма вам читать, — проворчал я.

Холмс рассмеялся.

— Подойдите ко мне, — попросил он.

Удивлённый, я подошёл к дивану.

— Наклонитесь. Да не улыбайтесь вы!

Я рассмеялся и поцеловал его.

— Вот почему тут дедукция вас не подводит? — съязвил Холмс. — Ладно. А теперь читайте.

То, как он на меня посмотрел, совершенно не вязалось с его иронией, а за такой взгляд я ему готов был прочесть вслух всего Уитмена, не то что несколько писем.

Я укрыл его пледом и поправил подушку.

— Так я засну, — как-то тихо пожаловался Холмс.

— И поспите, — ответил я, беря его за руку. — Всё равно у мистера Холидея ужасный почерк, и мне в нём ещё нужно разобраться — что это за чтение, если придётся спотыкаться через каждое слово?

Наклонившись, я прижался губами к его лбу, на всякий случай проверяя, нет ли температуры.

— А вы почти перестали кашлять, — шепнул я.

К стыду своему, я совершенно не мог думать о загадке несчастной Евы. Весь день мои мысли крутились вокруг двух вещей: только бы Холмсу не стало хуже и когда я уже смогу хотя бы взять его за руку.

Определённо, он бывал прав, когда отпускал ядовитые насмешки по поводу любви. О, если бы я только был уверен, что в его словах есть и доля самоиронии, я бы не переживал.

Холмс смотрел на меня как-то странно: испытующе, словно хотел что-то сказать и не решался. И уж явно не то, что он произнёс наконец:

— Там ведь вполне приличный почерк, правда?

Я вынужден был сознаться.

— Правда. Я просто хочу, чтобы вы немного отдохнули. Всё равно до ужина ещё есть время, и мы можем почитать письма и после.

Говоря это, я поймал себя на том, что поглаживаю Холмса по голове.

— Попробую уснуть… — пробормотал он, поворачиваясь носом к спинке дивана.

— Хорошо.

Я оставил его в покое, устроился в кресле и развернул первое письмо.

— 2 —

Шерлок Холмс

У меня нет привычки прятаться за фразы вроде «мне надо отдохнуть» или«мне надо подумать». Чувствовал я себя лучше, но всё же устал за день. Лёжа с закрытыми глазами, я не заметил, как заснул. Мне казалось, что я продолжаю просто лежать так, зная, что Джон сидит рядом в кресле и читает письма отчима Евы: я ведь точно слышал, как шелестят листы. А потом вдруг на пороге гостиной появился Питерс. Он стоял молча, и, кажется, только я его и замечал. Встав с дивана, я подошёл к нему, и мы тут же оказались в театре. Питерс рисовал там декорации к спектаклю, и весь сон сводился к бесцельному блужданию за кулисами между огромными фальшивыми скалами, массивами кустов, пока я не оказался почему-то стоящим на коленях и рисующим на холсте, лежащем на сцене. Я водил по нему прямо руками, испачканными в краске, линии складывались в какой-то странный образ. Сон порождал неприятные ощущения тревоги, и я открыл глаза, уставившись в тёмно-бордовую спинку дивана.

Прислушавшись, я уловил всё тот же шелест бумаги и слабое поскрипывание кресла. Есть определённая слабость в моём желании, которое появилось сразу: обратить на себя внимание Уотсона. Не скажу, что за последние месяцы я утратил остроту мысли или потерял способность концентрироваться на работе, и всё же Джон определённо выбивал у меня почву из-под ног. Я постоянно думал о нём, слишком желал его, слишком зависел.

Нельзя так привязываться к человеку — насколько бы он ни был хорош, людям свойственно остывать, чувствам — становиться привычкой, терпению — иссякать. Люди в какой-то момент покидают нас. Наиболее честны женщины: они просто устают и уходят в лучший мир. Мужчины прикрываются временем, изменчивостью интересов, мест и обстоятельств. Всегда найдётся что-то, что окажется важнее: благо страны, долг перед кем-то или чем-то и ещё множество самых разных вещей, несомненно значительных, если бы они не являлись всего лишь попыткой сказать вам в завуалированной форме, что вы стали не нужны.

Я уже заранее мог предугадать, что однажды Уотсон скажет мне о своём желании вернуться к врачебной практике — и не в том мизерном объёме, что появился у него благодаря любезности нашей хозяйки. Потом ему надоест — и тут у меня есть варианты, что раньше — терпеть мой характер, выслушивать мой бред, бороться с моими дурными наклонностями, или жить, постоянно таясь от окружающих и боясь за свою репутацию. Я никогда не сбрасывал со счетов, что у Джона есть тяга к женщинам — не фальшивая, не в качестве прикрытия, а настоящая. Множество людей вьют семейные гнёзда, потому что так принято, потому что так велит общественный или религиозный долг, но Джон принадлежит к числу людей, которые нуждаются в прочном союзе. Глупо с его стороны рассчитывать, что он сможет обрести такой союз со мной.