Дело улыбающейся Евы

Я могу лишь стремиться привязать его к себе как можно крепче — любым способом, потому что давно уже признался себе, что нуждаюсь в нём.

Накатившая тоска заставила стиснуть зубы, и я ведь знал, что есть замечательное средство, такое прекрасное средство разом избавиться от неё. Как глупо с моей стороны было лечь на диване, а не в спальне. У меня промелькнула мысль: надо найти повод, чтобы отослать Уотсона или наверх, или под каким-то предлогом заставить спуститься к хозяйке. Просто встать и пройти мимо него в свою комнату я стыдился.

А почему я решил, будто ложь о том, что мне мешает шуршание бумаги, будет воспринята более спокойно, чем мои попытки удалить его из комнаты? Боже мой, до чего всё это фальшиво! Это ведь Уотсон внушил мне мысль, что в моём пристрастии есть что-то дурное. А что тут дурного? Он же врач — врачи галлонами выписывают пациентам опиаты, а это, напротив, стимулирующее средство, оно безвредно. Уотсон скорее всего считает меня кем-то вроде покойного своего пьяницы-брата.

Только что я как мальчишка страдал, размышляя о том, что Джон может охладеть ко мне, а сейчас я готов был накричать на него и уже без всяких оговорок просто потребовать, чтобы он оставил меня в покое.

Я лежал, крепко зажмурившись и кусая губы, и не услышал, как Джон встал с кресла и наклонился надо мной. Слава богу, он не осторожничал. Почувствуй я в его прикосновении хоть долю робости, я бы не выдержал и взорвался. А так у меня только холодная волна прокатилась по позвоночнику, но я немного успокоился. Поглаживая меня по плечу, он шепнул:

— Плохо?

— Мне не по себе… — буркнул я в ответ.

— Не надо, пожалуйста. Отвлекитесь хотя бы на чёртовы письма. Всё не смертельно. Просто отвлекитесь.

— Что там в них? — спросил я холодно.

Уотсон не обиделся — он понял меня правильно и вернулся в кресло.

— Лучше расскажите мне, — попросил я мягче, когда он взялся за первое письмо.

— Извольте, — сказал он, закуривая сигарету. Потом посмотрел на меня с сомнением и всё же передвинул к дивану маленький индийский столик и выложил на него портсигар и спички.

Я улыбнулся и тоже закурил.

— Так… что я из них вычитал, — Уотсон разложил письма веером на соседнем кресле. — Насколько я понял, это покойная матушка Евы всячески поощряла её склонность к музыке и всерьёз считала, что из дочери выйдет певица. Семейные обстоятельства складывались не слишком хорошо, поэтому такое занятие для дочери миссис Уэбстер не смущало. Но потом она вышла замуж и, видимо, удачно. Правда брак, очевидно, длился недолго.

Я слушал и кивал, выпуская дым, но не слишком затягиваясь.

— Судя по первому письму, отпуская падчерицу в Лондон, мистер Холидей нашёл ей жильё: комнату у надёжной женщины, но девушка с хозяйкой не сошлись характерами. Тут отчим пеняет ей на несдержанность, — Джон постучал пальцем по бумаге. — Однако он согласился увеличить ей сумму на содержание и даёт советы по поиску жилья и вообще пишет о всяких мелочах, которые помогут лучше устроиться в столице — вплоть до инструкций, как не переплатить кэбмену, — мой доктор усмехнулся.

— Они поссорились, — заметил я.

— Как вы узнали?

— Писем слишком мало. Но Ева их хранила: она в душе признавала правоту отчима в некоторых вещах, но упрямо держалась за своё мнение.

— Она написала мистеру Холидею о молодом человеке, — кивнул Уотсон.

— И получила неодобрение в ответ.

— Разумеется. И предостережения определённого рода. Но, видимо, они запоздали.

Банальная история, в общем, но почему-то она меня трогала и не давала покоя.

— Завтра похороны, — сказал я.

— Вы собираетесь поехать?

— Стоит поддержать Питерса. Нужные сведения достанет нам инспектор — это его дело, в конце концов. Пусть поработает. Полиция тоже бывает полезна.

Уотсон усмехнулся.

— Вполне возможно, что ко второй половине дня мы уже что-нибудь узнаем о молодом человеке. Да и почтенного адвоката стоит навестить.

— Не сообщая ему подробностей?

— Да, для начала прикинемся наивными простаками. — Я потянулся и заложил руки за голову. — Любопытно, чем нас сегодня порадует миссис Хадсон.

Мой дорогой Уотсон просиял. Иногда стоит поесть и через силу, чтобы порадовать его.

—3—

По дороге на кладбище я смотрел в окошко кэба на сырой промозглый город, уже стряхнувший с себя зиму, но всё ещё напоминавший тяжелобольного. Я ненавижу Лондон, ненавижу его так же, как белый порошок, который развожу в семипроцентном отношении.

Этот город — смрадный, задымлённый, с вечно серыми фасадами в тёмных потёках, с густыми туманами, когда не видно ничего на расстоянии вытянутой руки, он совершенно отравил меня.

Но, выехав за его пределы, я начинаю через сутки метаться от обилия света и свежего воздуха, от аккуратных сельских пейзажей, от зелени, расчерченной оградками на прямоугольники.