Дело улыбающейся Евы

Лондон — это не Сити, это не пышные фасады немногих фешенебельных улиц, не громада Хрустального дворца и зелень парков и цветников. Это бесконечный лабиринт, наполненный запахами, звуками, шумами. Или пустота дворов, где одинокие жители, стоя у своих дверей, кажутся призраками, слившимися со стенами зданий.

Грязный ил Темзы, гудки катеров и пароходов, разноязыкая толпа в порту и доках, все оттенки кожи, запах опиума, пряностей и чая. Руки, свободно гуляющие по чужим карманам, свистки констеблей, вопли и смех продажных женщин.

Это мои угодья, где я охочусь.

Я ненавижу этот город, но не могу без него жить.

Дорога до кладбища заняла много времени. Мы переехали через мост Ватерлоо, миновали Камберуэлл. От центральных ворот Нанхэда на Линден Гроув до места захоронения девушки пришлось долго идти по главной аллее, а потом плутать по боковым. Питерс купил ей место на новом участке, где надгробия ещё не скрылись стыдливо за деревьями. Мы немного опоздали и пришли, когда священник уже заканчивал читать молитву. У могилы было довольно многолюдно: пришли все хористки и миссис Бэрроуз, от театра прислали венок. Не у всех девушек нашёлся траур — некоторые просто подобрали что-то самое тёмное из одежды и вместо шляпок прикрыли головы платками, что делало их похожими скорее на работниц с фабрики, чем на актрис. Питерс тоже ограничился только траурной ленточкой. Он мимолётно взглянул на нас — одетых в чёрное, согласно случаю, — благодарно кивнул и опять стал смотреть на гроб. Лицо его приняло отсутствующее и задумчивое выражение. Девушки во главе с костюмершей всхлипывали, а он сохранял странное спокойствие.

Мой род занятий заставляет часто посещать похороны, но я давно не был на кладбище без определённой цели, связанной с очередной загадкой, без стремления наблюдать, следить за выражением лиц на церемонии, искать взглядом якобы случайных зевак. Сегодня таковых не предвиделось: просто скромные похороны девушки, в причинах гибели которой я уже не сомневался.

Питерс… Этот своеобразный человек притягивал меня, всё больше напоминал мне мою тень, в нём открыто кричали о себе мои же страхи, странности, которые я привык прятать глубоко в душе. Я смотрел на его наивно-детское выражение лица и вспоминал себя много лет назад.

Самое ужасное моё воспоминание связано со смертью матери. Она долго болела, но к её состоянию уже все привыкли в доме, а я мало что понимал. Для меня болезнью являлся жар или головная боль, но не странная вялость, частый дневной сон, когда все в доме ходили на цыпочках, а нянька уводила меня гулять.

Когда матери стало совсем плохо, меня отправили к бабушке, жившей в Лондоне. Бабушка сохранила французскую живость и непосредственность, и я уже вполне сознательно влюбился в эту прекрасную женщину.

Но я не знал причины моего отъезда из дома, и однажды всё изменилось, когда мне сообщили, что матери больше нет. Этому предшествовали два пустых и холодных дня, когда бабушка уезжала куда-то, а вернулась вдруг постаревшей, укутанной в чёрное. Мне сказали, что мать умерла, но я не понимал, что это значит. Мне приходилось видеть похороны, и это зрелище вызывало во мне только детское любопытство и некий нервный зуд, но никак не горе. Я просто не осознавал в полной мере, что это такое.

Бабушка частенько плакала, чем приводила меня в состояние полной беспомощности. К счастью, она не отличалась сдержанностью Холмсов в проявлении чувств, и когда я пытался её обнять, чтобы хоть как-то утешить, она меня не отстраняла.

Я помню, как мы однажды гуляли с ней в Гайд-парке. Я даже помню ту аллею, где воображение моё вдруг разыгралось: я представил себя лежащим в гробу и родных, оплакивающих меня. И я понял, что ничего не смогу сделать — меня уже не будет. Совсем.

Семья у меня никогда не отличалась религиозностью, и с церковью мы имели дело как с неким необходимым институтом, с традицией, приносящей несомненную пользу для общества. Но веры в загробную жизнь во мне не воспитали, и никто не рассказывал мне утешительных сказок о том, что умершие смотрят на живых из рая.

Понимание того, что меня не станет совершенно, поразило тогда недетским ужасом. Потом страх вроде бы прошёл. Но со мной начались странности: упоминание о чьей-то болезни или смерти, или несчастье ввергало меня в тоску и слёзы. Я отказывался от еды и мог что-то проглотить только после того, как проводил хотя бы час на воздухе.

Все решили, что я переживаю из-за смерти матери. Это было так, но не совсем.

Я не помню, сколько времени продолжалась моя странная болезнь, но она прошла внезапно, оставив после себя какое-то равнодушие и почти бесчувствие.

Когда умерла бабушка, я был так спокоен на похоронах, что неприятно поразил этим отца. Он тоже держался внешне спокойно, хотя, конечно, скорбел по тёще, которую уважал и испытывал привязанность, а мне казалось, что все вокруг просто лгут.