Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Шерлок Холмс заболел и неожиданно оказывается втянут в расследование таинственной смерти молодой девушки. В основе расследование лежит реальный случай, имевший место в Париже в 1882 году. Из Сены выловили труп молодой девушки со странной улыбкой на лице. Через какое-то время посмертная маска неизвестной становится культовым объектом.
Добавить в моё избранное
148 мин, 34 сек 14949
— Не могу поверить, что он убийца, — покачал я головой.
— Всему своё время, Уотсон. Мы всё узнаем.
Я усмехнулся. А Мак допил бренди и заторопился в Ярд. Ему, видимо, не терпелось приступить к допросу кучера.
Шерлок Холмс
—2—
У меня не было особых причин нервничать — во-первых, простые люди обычно упрямы и упорно держатся за своё, так что добиться от них правды бывает крайне трудно. Маку придётся повозиться с кучером. Во-вторых, загадка практически уже разрешилась, оставалось только некое любопытство, связанное с участниками драмы — как они поведут себя, когда всё раскроется?
Уотсон посматривал на меня мрачновато: ему хотелось услышать объяснение, а я не спешил с ним. Пусть хоть он получит от разгадки какое-то удовольствие. Тем более он любит подобные истории.
К счастью, миссис Хадсон принесла мне телеграмму из «Диогена». Видимо, у Майкрофта всё-таки было ко мне какое-то дело, раз он настойчиво зазывал меня к себе.
— Ужинайте один, дорогой, — сказал я. — И Мака не выпускайте, если я задержусь.
— Есть, сэр, — рассмеялся Уотсон.
Я не поехал прямо на Пэлл-Мэлл, а попросил высадить меня у парка.
Ветер менял направление, унося дождевые облака прочь от города. Я всё же немного посидел у пруда, глядя на снующих уток и лебедей. Пользуясь приличной погодой, детей вывели на прогулку. Бонны, гувернантки или родители подводили их к пруду, и дети бросали птицам кусочки хлеба.
Кажется, водоплавающие уже не могли смотреть на корм без содрогания.
Вполне возможно, у брата есть ко мне какое-то дело, но мне казалось, что оно станет всего лишь предлогом для встречи. Мы редко виделись, особенно я избегал встреч в те дни, когда предавался своим не слишком-то полезным привычкам. От Майкрофта ничего нельзя скрыть. Он старается не выказывать лишний раз неодобрения, но этого и не требуется.
Глядя на детей, тянущих взрослых за руку, чтобы подвести поближе к пруду, я вдруг вспомнил себя в детстве. Мы с братом одновременно стали замечать друг друга, когда мне исполнилось примерно три с половиной года — именно с того времени я себя вполне осознанно помню. Матушка была ещё жива, но часто болела, и мной занималась только нянька. Лето давало обильную пищу моему любопытству, а сельская местность и масса всякой живности вокруг этому только способствовали. Нянька же, полагая, что я ещё совсем мал, ужасно меня раздражала своей непонятливостью и глупыми ответами на вопросы. Приехавший на каникулы брат — высокий и важный мальчик — показался мне вполне достойным слушателем.
Нянькино воспитание вкупе с некоторой эксцентричностью отца сделали меня довольно непосредственным ребёнком. Когда представилась возможность, я схватил брата за руку и потащил его в сад — смотреть на пчёл и бабочек. Подростку надо обладать колоссальной выдержкой, чтобы терпеть получасовой бред ребёнка, который к тому же ещё плохо выговаривает слова, зато болтает без умолку. Со своей стороны, я, разумеется, не понял и трети того, что объяснял мне Майкрофт, но он занял в моём сердце место домашнего божества.
Некоторые обстоятельства моей юношеской жизни привели к тому, что брат так и не сошёл со своего пьедестала.
Когда он узнал о моих склонностях — а это было нетрудно: слишком часто я писал ему о своём университетском друге и, видимо, в таких восторженных выражениях, каких за мной не водилось, — Майкрофт никак не изменил ко мне отношение, ни в чём не упрекнул — лишь попросил при встрече не забывать о несовершенстве наших общественных взглядов и быть осторожнее.
К «Диогену» я подошёл ровно за семь минут до назначенного времени.
Я бы с радостью поверил в версию, что этот клуб — пристанище чудаков и мизантропов, если бы не умел наблюдать и делать выводы. Отметив у сидящего с краю молчаливого джентльмена свежее чернильное пятнышко на пальце, я поспешил за лакеем, который ввёл меня в святую святых — кабинет учредителей клуба. Я говорю «учредителей», но я до сих пор не слышал других имён и не встречал тут никого, кроме брата, да и комната свидетельствовала о том, что бывает в ней только он. Более того — фактически живёт в этой части клуба.
— Добрый вечер, Майкрофт.
Я покосился на уже накрытый стол, который возникал тут лишь изредка — по случаю родственных обедов.
— Шерлок. Рад тебя видеть. Ты хорошо себя чувствуешь?
Обычно Майкрофт встречает меня, сидя за письменным столом — он всегда успевает убрать в ящики то, чего мне видеть не следует. Сегодня же он восседал в большом кресле возле книжных шкафов и даже поднялся мне навстречу.
— Спасибо, — ответил я, пожимая ему руку, — уже вполне оправился от простуды.
— Весна — опасное время года. — Он выдержал многозначительную паузу. — Я имею в виду простуду, конечно. Проходи, мой мальчик. Рад, что ты выкроил время. Ужин подадут через пятнадцать минут.
— Всему своё время, Уотсон. Мы всё узнаем.
Я усмехнулся. А Мак допил бренди и заторопился в Ярд. Ему, видимо, не терпелось приступить к допросу кучера.
Шерлок Холмс
—2—
У меня не было особых причин нервничать — во-первых, простые люди обычно упрямы и упорно держатся за своё, так что добиться от них правды бывает крайне трудно. Маку придётся повозиться с кучером. Во-вторых, загадка практически уже разрешилась, оставалось только некое любопытство, связанное с участниками драмы — как они поведут себя, когда всё раскроется?
Уотсон посматривал на меня мрачновато: ему хотелось услышать объяснение, а я не спешил с ним. Пусть хоть он получит от разгадки какое-то удовольствие. Тем более он любит подобные истории.
К счастью, миссис Хадсон принесла мне телеграмму из «Диогена». Видимо, у Майкрофта всё-таки было ко мне какое-то дело, раз он настойчиво зазывал меня к себе.
— Ужинайте один, дорогой, — сказал я. — И Мака не выпускайте, если я задержусь.
— Есть, сэр, — рассмеялся Уотсон.
Я не поехал прямо на Пэлл-Мэлл, а попросил высадить меня у парка.
Ветер менял направление, унося дождевые облака прочь от города. Я всё же немного посидел у пруда, глядя на снующих уток и лебедей. Пользуясь приличной погодой, детей вывели на прогулку. Бонны, гувернантки или родители подводили их к пруду, и дети бросали птицам кусочки хлеба.
Кажется, водоплавающие уже не могли смотреть на корм без содрогания.
Вполне возможно, у брата есть ко мне какое-то дело, но мне казалось, что оно станет всего лишь предлогом для встречи. Мы редко виделись, особенно я избегал встреч в те дни, когда предавался своим не слишком-то полезным привычкам. От Майкрофта ничего нельзя скрыть. Он старается не выказывать лишний раз неодобрения, но этого и не требуется.
Глядя на детей, тянущих взрослых за руку, чтобы подвести поближе к пруду, я вдруг вспомнил себя в детстве. Мы с братом одновременно стали замечать друг друга, когда мне исполнилось примерно три с половиной года — именно с того времени я себя вполне осознанно помню. Матушка была ещё жива, но часто болела, и мной занималась только нянька. Лето давало обильную пищу моему любопытству, а сельская местность и масса всякой живности вокруг этому только способствовали. Нянька же, полагая, что я ещё совсем мал, ужасно меня раздражала своей непонятливостью и глупыми ответами на вопросы. Приехавший на каникулы брат — высокий и важный мальчик — показался мне вполне достойным слушателем.
Нянькино воспитание вкупе с некоторой эксцентричностью отца сделали меня довольно непосредственным ребёнком. Когда представилась возможность, я схватил брата за руку и потащил его в сад — смотреть на пчёл и бабочек. Подростку надо обладать колоссальной выдержкой, чтобы терпеть получасовой бред ребёнка, который к тому же ещё плохо выговаривает слова, зато болтает без умолку. Со своей стороны, я, разумеется, не понял и трети того, что объяснял мне Майкрофт, но он занял в моём сердце место домашнего божества.
Некоторые обстоятельства моей юношеской жизни привели к тому, что брат так и не сошёл со своего пьедестала.
Когда он узнал о моих склонностях — а это было нетрудно: слишком часто я писал ему о своём университетском друге и, видимо, в таких восторженных выражениях, каких за мной не водилось, — Майкрофт никак не изменил ко мне отношение, ни в чём не упрекнул — лишь попросил при встрече не забывать о несовершенстве наших общественных взглядов и быть осторожнее.
К «Диогену» я подошёл ровно за семь минут до назначенного времени.
Я бы с радостью поверил в версию, что этот клуб — пристанище чудаков и мизантропов, если бы не умел наблюдать и делать выводы. Отметив у сидящего с краю молчаливого джентльмена свежее чернильное пятнышко на пальце, я поспешил за лакеем, который ввёл меня в святую святых — кабинет учредителей клуба. Я говорю «учредителей», но я до сих пор не слышал других имён и не встречал тут никого, кроме брата, да и комната свидетельствовала о том, что бывает в ней только он. Более того — фактически живёт в этой части клуба.
— Добрый вечер, Майкрофт.
Я покосился на уже накрытый стол, который возникал тут лишь изредка — по случаю родственных обедов.
— Шерлок. Рад тебя видеть. Ты хорошо себя чувствуешь?
Обычно Майкрофт встречает меня, сидя за письменным столом — он всегда успевает убрать в ящики то, чего мне видеть не следует. Сегодня же он восседал в большом кресле возле книжных шкафов и даже поднялся мне навстречу.
— Спасибо, — ответил я, пожимая ему руку, — уже вполне оправился от простуды.
— Весна — опасное время года. — Он выдержал многозначительную паузу. — Я имею в виду простуду, конечно. Проходи, мой мальчик. Рад, что ты выкроил время. Ужин подадут через пятнадцать минут.
Страница 27 из 42
