Дело улыбающейся Евы

— перебил я.

— Да, Майкрофт отличился по математике, философии и юриспруденции.

— Это впечатляет. Но всё же вы думаете, он спокойно отнесётся к женщине, которой доводилось препарировать не только мышей и лягушек, но и трупы? — улыбнулся я.

— Ну, или дочь какого-нибудь чудаковатого профессора, — предложил Холмс. — Вот только не упоминайте про синий чулок.

Как-то плавно наш разговор перешёл на женский вопрос — ничего себе тема для беседы двух джентльменов, возвращающихся из клуба.

Весь следующий день Майкрофт Холмс не шёл у меня из головы. Несмотря на то, что я понимал подоплёку его попыток обаять меня, всё же высокая оценка моих рассказов мне польстила. Привязать меня к Шерлоку ещё и литературными узами — на мой взгляд, это уж слишком изощрённая манипуляция. Я радовался, что у меня есть вполне законный повод ещё раз посетить клуб «Диоген» — вот только нужно разобраться с рукописями, выбрать нужную и довести рассказ до ума.

Эпилог

—1—

Когда я вернулся от одного из своих пациентов, меня насторожила тишина, царящая в доме. Холмса не было ни в гостиной, ни в его комнате. Я поднялся наверх, к себе, и обнаружил моего друга сидящим на стуле у окна.

— Любуетесь нашим платаном?

Больше любоваться за окном было нечем. Погода с утра не баловала: дождь и хмурые тучи не давали насладиться молодой листвой и цветущими деревьями. Жить рядом с таким чудесным парком и не иметь возможности прогуляться там из-за плохой погоды! Если что-то меня и приводило в уныние, так это необходимость сидеть в четырёх стенах, а если выходить, то ради чьих-то шмыгающих носов.

Холмс окончательно поправился и даже успел закончить ещё одно расследование, так что теперь, без новой загадки, похоже, опять хандрил.

И, как следствие этой хандры, в моей спальне появилось ещё одно полотно Питерса — приятное, надо сказать, хотя цветы и выглядели совершенно нереалистично, зато общая гамма успокаивала. То, что Холмс продолжает общаться с художником, стало для меня новостью. Обычно он совершенно вычёркивал всех участников драмы из памяти, оставляя только пару строк в картотеке.

Подойдя ближе к окну, я невольно повернул голову и посмотрел на картину. Она казалась совершенно чужеродной в обычной обстановке лондонского дома. Сияющие краски — а Питерсу нельзя было отказать в умении заставить краски светиться — притягивали взгляд и не отпускали.

— Иногда я захожу к нему, — промолвил Холмс, проследив за моим взглядом.

— Вы беседуете?

— Порой я просто смотрю, как он работает. Питерс пошутил по этому поводу, что он чувствует себя Веласкесом в Эскуриале.

— Хм. Надо полагать, у вас есть свой стул в его мастерской? — не удержавшись, съязвил я.

— Нет, обычно я беру первый попавшийся, — спокойно ответил Холмс.

Я помолчал, а потом промолвил:

— Что ж, я рад, что у вас появился приятель.

Холмс бросил на меня быстрый взгляд.

— Я бы так не сказал. Питерсу иногда просто хочется поговорить, а он хорош тем, что говорить с ним можно о самых безумных вещах. Хотя, наверное, когда двое находят в общении что-то полезное, это и есть приятельство. Но он просто слушает — и всё. Слушает и пишет что-то новое и странное.

Я только кивнул. А что я мог сказать?

— Вы, наверное, спросите: значит ли это, что…

— Что вы не обо всём можете говорить со мной, да, — закончил я фразу.

— Не потому, что не доверяю вам, а просто боюсь расстроить. Разве вы так не делаете порой?

— Согласен. Порой я тоже молчу. Но так неправильно, мой друг.

Я подошёл к Холмсу, встал позади и положил ладони ему на плечи.

— Иногда меня посещает странное чувство, — заговорил он. — Я даже не знаю, как описать его. Представьте, что вы видите замечательный сон, но в какой-то момент вы понимаете, что только спите. Я смотрю на то, что меня окружает, на вещи, дома, людей, да вот хоть на дерево за окном, и чувствую, что всё окружающее — иллюзия. Это настолько сильное ощущение, что мне кажется: в нём есть какое-то безумие. Работа даёт мне чувство реальности. Что может быть прочнее логики?

— А когда работы нет, то, вероятно…

— Кокаин, да. Он обостряет чувства очень сильно. Правда, потом становится только хуже. — Он взял меня за запястье. — Я знаю, что вы за меня боитесь. Я знаю, чего вы боитесь.

Наклонившись, я прижался губами к его виску.

— И я чувствую себя всякий раз виноватым, — продолжал Холмс. — Это бесит неимоверно.

— Не надо, не вините себя.

— Я хотел бы дать вам уверенность в завтрашнем дне… Но я и сам не имею этой уверенности.

— Зато я в вас верю, — прошептал я, прижимаясь щекой к его волосам.

— А стоит ли? — пальцы на моём запястье сжались сильнее.

— Конечно. Иначе как мне жить?