Дело улыбающейся Евы

Холмс пошевелился, я выпрямился, а он, развернувшись, обнял меня за талию.

— Вы — единственно настоящее для меня в этом мире.

Я стиснул его плечи. Боже, как я был счастлив услышать такое из его уст!

Он разжал руки и неловко поднялся на ноги, чтобы обнять меня вновь и поцеловать. У его губ был вкус желания. Он прижался ко мне всем телом — я еле устоял. Попятился, нашаривая спасительную стену между кроватью и шкафом. Дрожащими пальцами, не прерывая поцелуя, Холмс развязал мой галстук, отбросил его в сторону, следом полетел воротничок. Жаля в шею горячими губами, он стаскивал с меня пиджак, а у меня не было сил поднять руки. Кажется, я чувствовал ладонями мельчайшие выпуклости рельефа на обоях. Я никак не мог понять его жажду — не мог понять, почему вызываю её, но жажда эта принадлежала только мне, и сердце моё наполнялось восторгом.

Освободив меня от подтяжек, Холмс опустился на колени и принялся расстёгивать на мне брюки. У меня чуть не подогнулись ноги, когда его пальцы коснулись моей плоти, а потом и губы обхватили, и я застонал, чувствуя влагу его рта… За своими стонами я расслышал и его — тихие, нетерпеливые. Глаза его были закрыты, он вбирал всё глубже — я не выдержал и почти вцепился ему в волосы, и тут же чуть не съехал по стенке вниз.

— Пожалуйста, — торопливо прошептал я. — Дайте мне точку опоры…

Холмс отстранился, негромко рассмеявшись — весело, как напроказничавший мальчишка.

Кое-как с его помощью я встал у кровати на колени и с облегчением опустился на неё грудью, ахнув, когда Холмс слегка прикусил кожу у меня на пояснице. Возня с одеждой продолжалась, кажется, бесконечно. Полы серого халата с шелестом опустились по обе стороны от моих бёдер. Наконец-то!

Как странно и не похоже на него — такое нетерпение, никаких планов, обычных тщательных приготовлений. Лишь немного слюны, но втискивался он бережно, пока не погрузился совершенно. Его ладонь легла на мои побелевшие костяшки пальцев — я изо всей силы вцеплялся в покрывало, чтобы не закричать от нетерпения.

К чему так медлить? Вот он обхватил меня крепко поперёк живота, навалился сверху, задвигался во мне. И тут же время пустилось в галоп, и мы оба совершенно обезумели. Всё быстрее и быстрее, бёдра его двигались сами, подчиняясь лишь инстинкту. Как жарко, тяжко и божественно хорошо! А запоздалое воспоминание о незапертой двери окатило не стыдом, а новой волной возбуждения. Продлить бы — но сил нет.

Я уже наглаживал себя ладонью, когда он вскрикнул, выпрямился и обхватил мои бёдра. Несколько секунд я слышал только хлопки тел друг о друга.

— Джон!

Это стало последней каплей. Невозможно описать, что чувствуешь в эти мгновения — разум ещё долго отказывается служить. На последних содроганиях Холмс опять навалился на меня и выдохнул мне в ухо:

— Драгоценный мой…

С трудом отдышавшись, мы так и стояли у кровати на коленях, прикрытые полами халата. Потом понемногу зашевелились и перестали быть одним целым. Я почувствовал, что он вытирает меня, кажется, платком. Теперь я рассмеялся, еле ворочаясь и отдуваясь, как старый медведь, а Холмс целовал мой взмокший копчик.

Не знаю, кто там скорбит, а кто не скорбит после сношения, но наши тела, кажется, стали, как у любимого его Уитмена, электрическими и наполненными жизнью, хотя я и охал в шутку, еле приведя себя в порядок и растянувшись на кровати. Холмс улёгся рядом, прищурившись и улыбаясь, словно был слегка навеселе.

— Я люблю вас, — прошептал он.

Не нужно было отвечать — он знал, что я бесконечно люблю его, но я спешил запечатлеть в памяти то удивлённое ликование, с каким он произнёс эти слова — впервые за время, как мы сошлись.

—2—

Наверное, я пребывал в эйфории оба следующих дня. Иначе бы не решился на подобную авантюру: послать телеграмму в «Диоген» с вопросом, не может ли Майкрофт принять меня как-нибудь вечером? Шерлоку я откровенно сказал, что хотел бы показать его брату одну рукопись. Тот лишь улыбнулся и кивнул. И ответ от старшего тоже не задержался.

Приехал в клуб я даже раньше назначенного времени — не иначе как от волнения. Не так чтобы уж намного — минут на пятнадцать. Лакей оставил меня в комнате для посетителей, просив подождать, вернулся минут через десять и пригласил в кабинет.

Майкрофт возвышался посреди комнаты, на пересечении световых пятен — от люстры и камина, на вид — величественный и неприступный, но встретил меня радушной улыбкой.

— Здравствуйте, доктор. Простите, что пришлось заставить вас ждать. Зато теперь я свободен. Прошу вас, проходите.

Я пожал его широкую ладонь.

— Добрый вечер. Рискнул принести вам рукопись.

— Очень хорошо, благодарю за доверие. Уверен, что получу удовольствие. Завтра к вечеру я прочитаю, на послезавтра можно будет назначить встречу с издателем.

Такая категоричность в оценке моих скромных дарований удивила.