Lullaby

Кабинет и личные апартаменты Северуса перевернуты вверх дном, шкафы распахнуты настежь, все фиалы и пузырьки с зельями разбиты, а ингредиенты разбросаны по всему полу вперемешку с осколками. Пергаменты, которые Снейп проверяет по ночам, изорваны и залиты чернилами, перья поломаны, но все это — не самое страшное. Страшно то, что посреди всего этого безобразия, скрутившись в комок, в луже чернил и крови лежит Северус, бледный, как смерть, а на его лице и руках розами цветут кровоподтеки.

Карта и мантия летят неизвестно куда. Как я оказываюсь рядом с мужем, не помню.

— Ну же, — бормочу я, переворачивая его на спину. — Живи, скотина. Ты же слизеринец, ты должен выкарабкаться. Добби!

Верный мне эльф так и не приходит на зов, хотя я зову его на все лады целую минуту. Прижимаю ухо к груди Северуса — в его груди все же бьется, через силу бьется сердце, и это дает мизерную, но надежду…

— Что же с тобой сделали? — задаю я риторический вопрос, сдирая с мужа рубашку. — Мрази, всех убью, до единого!

На груди Северуса та же печальная картина — огромные, страшные кровоподтеки с синеватым отливом. Такое ощущение, что по нему протоптался гиппогриф…

— Добби! — домовик все не появляется. — Черт, где же его носит?

Кидаюсь к камину. Мадам Помфри должна ему помочь. Должна!

… — Ну, вот и все, — мадам Помфри накладывает последний компресс на Северуса, безжизненно утопающего в специальном матрасе, не дающем ему пошевелиться. — Жить будет, Гарри, не паникуй.

— Это вообще что было-то? — клацаю зубами я, не в силах отпустить кисть мужа, в которую я вцепился судорожной хваткой.

Мадам Помфри еще раз проверяет реакцию зрачков, тщательно моет руки, и только потом отвечает:

— Ну, это длительный Круциатус… И, Гарри, можешь не верить, но им пробили антиаппарационный барьер. Впервые такое вижу.

— Но аппарировать в Хогвартс…

— Да, невозможно, — перебивает меня колдоведьма. — Но им именно пробили купол. Такое ощущение, что кто-то, очень сильный магически, швырнул его в защиту так, что ее просто проломило. Во всяком случае, хорошо бы Северусу очнуться побыстрее…

— Кэрроу шарили в его вещах, — вспоминаю я. — Они что-то искали. Его подозревают.

Мадам Помфри вливает в мужа пузырек снотворного, сурово сдвигает брови и касается левого рукава:

— Пусть только сунутся, я им покажу, почем фунт лиха…

Я хочу еще посидеть с мужем, но внезапно нагревшийся в кармане фальшивый галеон заставляет меня рвануть к ближайшему камину: так он еще ни разу не раскалялся — уже пахнет паленой тканью. Что же, черт возьми, произошло?

Глава 7 часть 2.

— Добби так… счастлив…

Я держу на руках легкое тельце домовика, судорожно вздрагивая — из раны в его боку сочится кровь: узкое, но острое лезвие кинжала вошло по самую рукоятку.

— Добби сделал все, чтобы спасти друзей Гарри Поттера, — эльф прижимает маленькие кулачки к костлявой груди и улыбается. — Добби рад, что может уйти… Так…

— Нет, ты не умрешь, — бормочу я, в пятый раз сменяя пропитавшуюся кровью салфетку на чистую. — Мы тебя выходим. Я запрещаю тебе умирать!

— Гарри, у нее жар, — в комнату влетает Рон. — Гарри, сделай что-нибудь!…

С той минуты, как я выхожу из камина в дом Сириуса, нет мне покоя. Я нахожу Рона бледно-зеленым, сидящим на ковре и нянчащим на коленях бесжизненную Гермиону. Рядом в лужице крови лежит раненый Добби.

Лишь через пару часов ко мне возвращается чувствительность — до этого я делаю все на автомате. Я отнимаю у завывающего Рона Гермиону, укладываю в постель и пою лекарством. Я посылаю Кричера в аптеку, а сам туго перевязываю рану Добби, тормоша его и не давая уйти за грань. Я силой впихиваю в друга успокоительное, а потом случайно нахожу в баре бутылку старого виски и вливаю Рону в горло алкоголь. От адского коктейля Рона развозит и он надолго скрывается в туалете, но я рад передышке — хотя бы не путается под ногами, заламывая руки и глядя на меня щенячьими глазами.

Вразумительных объяснений ждать не от кого — все участники ситуации в невменяемом состоянии, впрочем, как и я сам. От кровавых салфеток и батарей пузырьков рябит в глазах — я никогда не чувствовал в себе таланта к колдомедицине, но критическая ситуация заставляет вспомнить все, любые мелочи, почерпнутые из посторонних источников. Рана Добби кровит, но он храбро держится, мутными глазами глядя на меня и Кричера, снующих вокруг, и улыбаясь своей немного сумасшедшей улыбкой. Гермиона сначала лежит пластом, не открывая глаз — она тихая и холодная, и если бы не едва заметное дыхание, я решил бы, что она мертва. Через несколько часов начинается жар, градусник шкалит, у Рона истерика, а я чувствую себя полумертвым.

— Когда же это кончится? — я хватаюсь за голову, прикладывая лед к вискам подруги. — Мерлин великий, помоги!…