Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
Добавить в моё избранное
144 мин, 23 сек 5671
Сижу, обхватив себя руками, и до того себя жалко, хоть скули потерявшимся щенком. Закрываю глаза.
— Гарри, да ты что? — только когда меня притягивают на твердые колени, осознаю, что трясусь, как в лихорадке.
— Куда ты ушел? — судорожно схваченный воздух звучит, как всхлип.
— Дурачок, — крепкие руки шарят по мне, потом приподнимают и я оказываюсь на постели, прижатый к ней тяжелым мужским телом.
Это все до боли напоминает нашу несостоявшуюся первую брачную ночь, только я сейчас не каменею от ужаса, а торопливо льну к целующему меня мужчине, рву на нем мантию, чуть ли не отрывая к чертям мелкие пуговки, только бы дотронуться, только бы не так страшно… Северус стаскивает с меня футболку, и, давая мне продышаться, приникает неспешным поцелуем к моему соску. Тепло, и бабочки в животе вовсю машут крыльями, щекоча невидимые струнки организма: я не знал, что может быть от поцелуев так хорошо. Легкие судороги удовольствия расходятся по мне, и я немного расслабляюсь. Хорошо. Не страшно. Он меня не отдаст.
— Я не сделаю тебе больно, обещаю, — Северус подхватывает меня под бедра и стаскивает брюки. — Гарри, Гарри, открой глаза.
Оказывается, я жмурился до кругов перед глазами. Оказывается, муж уже погасил свет, оставив лишь один факел на стене — он уже снял мантию и расстегнул рубашку, и сейчас, оседлав мои бедра, дергает манжеты.
— Давай сюда, — расстегиваю одну пуговицу, вторую и скольжу в объятия уже полуголого Северуса.
Бабочки в животе, наверняка, решают сыграть в квиддич — носятся, как угорелые, щекочут крыльями изнутри, обгоняют друг друга. Хорошо. Не страшно. Уже не страшно — он живой и теплый, он обычный, не демон и не сирена, просто человек, просто… Просто мой муж…
Северус снимает брюки и возвращается ко мне: прижимаясь крепко-крепко, притираясь бедрами к бедрам, он ласково водит руками по моей спине, не давая замерзнуть и испугаться. Жмусь к мужу, как маленький ребенок к матери — руками и ногами оплетая, лишь бы не бояться, не бояться…
А когда трусы пропадают с наших бедер, когда тяжелый, налитой член проходится по моему животу, когда муж вжимается мне в пах так, что там наверняка останется синяк… Вот тогда я снова пугаюсь. Он просто не поместится во мне!
— Успокойся.
На половине слова я затыкаю Снейпа отчаянным, диким, голодным поцелуем. Пусть он замолчит, пусть. Пусть возьмет уже, и пусть все закончится, иначе я сдамся, и больше никогда не почувствую восхитительные сладкие судороги, заставляющие мой член подергиваться от предвкушения. Только бы не бояться…
Снейп все видит и все понимает. Иначе зачем бы ему накрывать мой пах ртом, заставляя выгнуться и заскрести в отчаянии ногтями по простыням? Сладкая, невыносимая пытка пронзает тело — я мечтал об этом с Джинни, но какая Джинни сможет сравниться с ним? Разве волосы Джинни будут нежным шелком ласкать мои бедра в такт движениям мужчины внизу? Разве ее язык будет так вкусно проходиться по раскрывающейся щелке на конце моего члена, собирая капельки смазки? Мерлин, как, где, с кем он этому научился?
— Северус, я сейчас…
Резко отстраняется, и холодный воздух подземелий охлаждает мой влажный от слюны и пота пах. Я и не заметил — я весь мокрый, и простыню подо мной хоть выжимай. Северус не лучше — пряди прилипли к вискам, а губы, наоборот, пересохли, левая рука беспрестанно скользит по крупному члену, заставляя меня неприлично впиться взглядом в такое зрелище. Он будто понимает — и двигает рукой медленнее, позволяя мне рассмотреть и мелькающую между пальцев головку, и редкие темные волоски в паху, и толстую вену, обвивающую член. О чем я думал? Северус такой же мужчина, как и я, и внизу ничем не отличается от меня, и нет у него рогов и хвоста, это все россказни идиотов-старшекурсников, которым заняться больше нечем…
— Ты еще хочешь? — непонятно зачем спрашивает муж.
Как будто я отступлюсь, пережив столько! Киваю, облизнувшись — во рту сухо, как в пустыне Сахара. Северус выливает себе на ладонь масло — я видел его в ванной — и прикасается скользкими пальцами к моему входу.
— Щекотно, — хихикаю я, когда один палец начинает осторожно в меня вторгаться.
Я переживаю и один, и два пальца, и даже вскрикиваю от непонятного ощущения, когда Снейп касается чего-то внутри меня. Команда бабочек — команда страха: один-ноль. Северус тяжело дышит, пот струится по его безволосой груди, и я, повинуясь порыву, прикасаюсь к одному из сосков, стирая капельку.
Зачем же он закрывает глаза? Зачем дышит так судорожно и глубоко? Я что, сделал ему больно?
— Еще, — развевает мои сомнения муж. — Гарри, сделай еще так.
Вожу подушечкой пальца по темному шарику, облизываясь то и дело — на лице Северуса почти болезненная улыбка, а рука двигается по члену так быстро, что масло вот-вот задымится, не иначе. Он щедро смазывает себя, и я ойкаю от ощущения прикосновения к анусу.
— Гарри, да ты что? — только когда меня притягивают на твердые колени, осознаю, что трясусь, как в лихорадке.
— Куда ты ушел? — судорожно схваченный воздух звучит, как всхлип.
— Дурачок, — крепкие руки шарят по мне, потом приподнимают и я оказываюсь на постели, прижатый к ней тяжелым мужским телом.
Это все до боли напоминает нашу несостоявшуюся первую брачную ночь, только я сейчас не каменею от ужаса, а торопливо льну к целующему меня мужчине, рву на нем мантию, чуть ли не отрывая к чертям мелкие пуговки, только бы дотронуться, только бы не так страшно… Северус стаскивает с меня футболку, и, давая мне продышаться, приникает неспешным поцелуем к моему соску. Тепло, и бабочки в животе вовсю машут крыльями, щекоча невидимые струнки организма: я не знал, что может быть от поцелуев так хорошо. Легкие судороги удовольствия расходятся по мне, и я немного расслабляюсь. Хорошо. Не страшно. Он меня не отдаст.
— Я не сделаю тебе больно, обещаю, — Северус подхватывает меня под бедра и стаскивает брюки. — Гарри, Гарри, открой глаза.
Оказывается, я жмурился до кругов перед глазами. Оказывается, муж уже погасил свет, оставив лишь один факел на стене — он уже снял мантию и расстегнул рубашку, и сейчас, оседлав мои бедра, дергает манжеты.
— Давай сюда, — расстегиваю одну пуговицу, вторую и скольжу в объятия уже полуголого Северуса.
Бабочки в животе, наверняка, решают сыграть в квиддич — носятся, как угорелые, щекочут крыльями изнутри, обгоняют друг друга. Хорошо. Не страшно. Уже не страшно — он живой и теплый, он обычный, не демон и не сирена, просто человек, просто… Просто мой муж…
Северус снимает брюки и возвращается ко мне: прижимаясь крепко-крепко, притираясь бедрами к бедрам, он ласково водит руками по моей спине, не давая замерзнуть и испугаться. Жмусь к мужу, как маленький ребенок к матери — руками и ногами оплетая, лишь бы не бояться, не бояться…
А когда трусы пропадают с наших бедер, когда тяжелый, налитой член проходится по моему животу, когда муж вжимается мне в пах так, что там наверняка останется синяк… Вот тогда я снова пугаюсь. Он просто не поместится во мне!
— Успокойся.
На половине слова я затыкаю Снейпа отчаянным, диким, голодным поцелуем. Пусть он замолчит, пусть. Пусть возьмет уже, и пусть все закончится, иначе я сдамся, и больше никогда не почувствую восхитительные сладкие судороги, заставляющие мой член подергиваться от предвкушения. Только бы не бояться…
Снейп все видит и все понимает. Иначе зачем бы ему накрывать мой пах ртом, заставляя выгнуться и заскрести в отчаянии ногтями по простыням? Сладкая, невыносимая пытка пронзает тело — я мечтал об этом с Джинни, но какая Джинни сможет сравниться с ним? Разве волосы Джинни будут нежным шелком ласкать мои бедра в такт движениям мужчины внизу? Разве ее язык будет так вкусно проходиться по раскрывающейся щелке на конце моего члена, собирая капельки смазки? Мерлин, как, где, с кем он этому научился?
— Северус, я сейчас…
Резко отстраняется, и холодный воздух подземелий охлаждает мой влажный от слюны и пота пах. Я и не заметил — я весь мокрый, и простыню подо мной хоть выжимай. Северус не лучше — пряди прилипли к вискам, а губы, наоборот, пересохли, левая рука беспрестанно скользит по крупному члену, заставляя меня неприлично впиться взглядом в такое зрелище. Он будто понимает — и двигает рукой медленнее, позволяя мне рассмотреть и мелькающую между пальцев головку, и редкие темные волоски в паху, и толстую вену, обвивающую член. О чем я думал? Северус такой же мужчина, как и я, и внизу ничем не отличается от меня, и нет у него рогов и хвоста, это все россказни идиотов-старшекурсников, которым заняться больше нечем…
— Ты еще хочешь? — непонятно зачем спрашивает муж.
Как будто я отступлюсь, пережив столько! Киваю, облизнувшись — во рту сухо, как в пустыне Сахара. Северус выливает себе на ладонь масло — я видел его в ванной — и прикасается скользкими пальцами к моему входу.
— Щекотно, — хихикаю я, когда один палец начинает осторожно в меня вторгаться.
Я переживаю и один, и два пальца, и даже вскрикиваю от непонятного ощущения, когда Снейп касается чего-то внутри меня. Команда бабочек — команда страха: один-ноль. Северус тяжело дышит, пот струится по его безволосой груди, и я, повинуясь порыву, прикасаюсь к одному из сосков, стирая капельку.
Зачем же он закрывает глаза? Зачем дышит так судорожно и глубоко? Я что, сделал ему больно?
— Еще, — развевает мои сомнения муж. — Гарри, сделай еще так.
Вожу подушечкой пальца по темному шарику, облизываясь то и дело — на лице Северуса почти болезненная улыбка, а рука двигается по члену так быстро, что масло вот-вот задымится, не иначе. Он щедро смазывает себя, и я ойкаю от ощущения прикосновения к анусу.
Страница 29 из 40
