Lullaby

Ты б еще запел, с тебя станется!

Но пальцы мои вряд ли удержат сейчас и палочку — Снейп спокойно убирает их и берется за бриллиант, тускло поблескивающий в неверном свете свечей на моей груди:

— Знаешь, что это? Когда сирена рождается из морской пены и бриза, ей дарят алмаз размером с апельсин. Ты знаешь, насколько тверды алмазы, Гарри? Сирены катают их в ладонях, не останавливаясь ни на секунду, и море кажется сияющим, когда солнце играет в камнях. Постепенно, — голос мужа неожиданно успокаивает, — год за годом алмаз уменьшается и принимает форму капли. Сирены поют и катают бриллиантики между пальцев. И получается Слеза. Пока на тебе висит это, мое проклятие не сможет причинить тебе вреда. Он полностью поглощает голос любой сирены. Так что я никогда не буду тебя принуждать к чему-то.

— Зато изнас…

— И насиловать тоже не собираюсь. Если захочешь меня, просто приди и попроси, и я тебе покажу, как это хорошо — быть с мужчиной, — Снейп обхватывает мое лицо ладонями и поворачивает к себе. — Гарри, я не собираюсь превращать твою жизнь в ад. Я тебя захотел, не спорю, ты…

Шатаясь, я все же вырываюсь из рук Снейпа и ухожу в ванную — лучше ночевать там, чем в руках ненавистного мужа. Кожа еще покрывается мурашками, стоит вспомнить грубые поцелуи и шарящие по моему телу руки. Нет, я никогда и ни о чем тебя не попрошу. Это всего лишь год.

— Глаза у тебя — матери, — слышу я шепот за спиной, но не придаю ему значения.

Ванная у Снейпа такая же неуютная, как и темная, готичная спальня. От сидения на холодном кафеле жутко болит задница, но если бы я остался, где гарантия, что задница болела бы меньше? Уснуть в таких условиях, конечно, нереально, поэтому я принимаю решение — сейчас встану, накину мантию и пройдусь до гостиной Гриффиндора. Если повезет, увижу Невилла или Симуса, или еще кого-нибудь из своих — кого угодно, только чтобы не чувствовать себя таким одиноким и беззащитным, чтобы не оставаться наедине с этим человеком, по какой-то страшной насмешке судьбы ставшим моим мужем…

Выхожу из ванной. Свеча почти оплыла и вот-вот погаснет: каким-то чудом огонек еще держится на кончике фитиля. Снейп спит, закрыв глаза рукой — на самом краю кровати, как еще не свалился… Неужели он не оставляет надежды, что я вернусь к нему в постель? Нет, нет — терпеть Снейпа одно, а терпеть прикосновения Снейпа — другое…

Молюсь, чтобы дверь не скрипнула и не выдала меня, и лишь просочившись в щель, вспоминаю про Заглушающие чары. Скоро забуду даже простейшее Акцио…

Глубокая ночь. Я крадусь по знакомым с детства переходам, лестницам, и кусаю губы — я дома! Уже и не мечтал вернуться сюда, ощутить под пальцами шершавость стен, на коже — тепло от факелов… Только неестественная, густая тишина не дает мне покоя: обычно, даже ночью, Хогвартс наполнен звуками — фырчанием крадущейся вдоль стенки миссис Норрис, похрапыванием портретов, скрипом меняющих позиции лестниц, позвякиванием лат, в которые забрался Пивз… А сейчас — холодная, неживая тишина, вызывающая очень нехорошее предчувствие…

Внезапно лестница, на которой я стою, начинает двигаться, и, чтобы не упасть, я цепляюсь за перила. Куда она меня несет? Черт, я же забыл карту… Надеюсь, выберусь по памяти.

Сворачиваю за очередной угол и едва успеваю отпрыгнуть, чтобы не наступить на корчащуюся на полу в муках Луну — над ней с издевательской усмешкой склоняется Алекто Кэрроу, раз за разом посылающая Круцио. Рот Луны беззвучно приоткрывается, но звука не слышно: видимо, Алекто наложила Силенцио. Секунда раздумий кажется мне излишней роскошью — я выхватываю палочку и мощный Экспеллиармус впечатывает Кэрроу в стенку. От отдачи с меня срывает мантию.

— Поттер! — оглушенная, но не потерявшая сознание ведьма радостно скалится, поднимаясь с пола. — Я поймала Гарри Поттера!

Палец с грязным обломанным ногтем уже стремительно приближается к Метке. Сейчас сюда явится Волдеморт, а я так и не узнал, где он прячет осколки своей души… Какой глупый, бесславный конец…

— Инканцеро! — слышу я из-за спины, и Алекто обвивают веревки.

— Ты? — ведьма удивленно приоткрывает рот, но через мгновение ее глаза становятся бестолковыми, и она засыпает.

— Мантию, живо!

Сильное тело прижимает меня к полу и набрасывает на меня и измученную Луну мантию-невидимку. Хогвартс снова наполняется тихими ночными звуками — и мой желудок сжимается: я слышу, как вдоль стенки, держась подальше от пятен света, отбрасываемых факелами, крадется облезлая кошка Филча…

Она чует меня под мантией. Сейчас этот меховой коврик замяукает и выдаст нас, и какая разница, умру я от руки Волдеморта или поднятых на уши слизеринцев?

Миссис Норрис останавливается в полушаге от меня — еще чуть-чуть и ее лапа будет стоять на мантии. Филч, кряхтя, бежит с конца коридора:

— Кто там, дорогая? — он довольно потирает ладони, предвкушая добычу.