Долгий срок

— Четырнадцать жизней — из них половина детских, одна — весьма известного человека… вы любите «Вещих сестричек», министр? — и ещё одна принадлежит немолодой женщине, весьма дорогой двум лучшим мастерам волшебных палочек во всей Британии.

— Вы мерзавец, — говорит Шеклболт, тяжело глядя на Родольфуса Лестрейнджа.

Тот пожимает плечами:

— Бесспорно. Но это в данном случае несущественно, как любит говорить один мой знакомый.

— Я не могу отпустить вас, — качает головой Шеклболт. — И не хочу. И не буду.

— О, это я понимаю, — кивает Лестрейндж.

И — молчит, давая возможность тому осознать услышанное.

— Чего же тогда вы хотите? — спрашивает, наконец, Шеклболт.

— Поторговаться, — после небольшой паузы отвечает Лестрейндж. — Я понимаю, что вы не можете отпустить нас обоих, — неспешно начинает он. — И не претендую на то, чтобы выйти отсюда… так сразу, — он слегка усмехается. — Мои условия таковы, — он огромным усилием воли удерживается от того, чтобы нервно облизнуть давно пересохшие губы или хотя бы просто переплести пальцы со слегка ободранными костяшками. Нет — он должен казаться совершенно спокойным. И он кажется — сидит, как сидел, удобно облокотившись на спинку стула так, словно его ноги не держат крепкие и тяжёлые цепи. — Мой брат должен выйти на свободу. Возможно, под временный надзор — лет, скажем, на пять — но с правом покидать Британию, если ему захочется. Можно объяснить это, скажем, Империо — Лорда или той же Беллатрикс, например. Это обсуждаемо, — он слегка улыбается. — Что касается меня — то я, разумеется, вернусь в Азкабан. Но — на сей раз не пожизненно. Лет, скажем, на десять — этот срок тоже можно обсудить. Только недолго, — он улыбается снова, на сей раз, сильнее. — Наконец, третье условие — вы должны дать нам с братом поговорить наедине до суда. Приватно. Это личный разговор, касающийся одной лишь семьи — могу дать вам слово, что ничего представляющего для вас интерес в нём не будет.

— Ещё что-нибудь? — очень любезно интересуется Шеклболт, и Лестрейндж не менее любезно ему улыбается:

— Этого будет достаточно.

— Исключено, — говорит тот.

Но Лестрейндж знает, что это только начало.

Они молчат — молчат и глядят друг на друга, словно опытные бойцы перед боем. Настолько опытные, что, возможно, у них даже не будет необходимости драться — а если придётся, это будет красивый и достойный бой.

— Что именно вас категорически не устраивает в моём предложении? — с искренним интересом спрашивает, наконец, Лестрейндж.

— Ваш брат не выйдет на свободу, — отвечает ему Шеклболт.

— Тогда эти четырнадцать человек умрут, — пожимает плечами Родольфус. — Включая двух двухлетних малышек. Эбигейл и Фелисити, — напоминает он.

Имена. Называй их по именам — заставь его их представить.

Он показал бы… но не станет этого делать. А впрочем…

— Хотите увидеть их? — вдруг спрашивает Лестрейндж.

Шеклболт не спешит соглашаться. Сидит и смотрит, внимательно и спокойно, и от его взгляда по позвоночнику Лестрейнджа разливается холодок. Он слишком спокоен — слишком… Плохо. Очень и очень плохо. Родольфус вдруг ловит себя на мысли, что даже Крауч в данной ситуации мог бы быть лучше.

— Не стоит, — решает, наконец, Шеклболт.

Он совсем не дурак. Да что там — он умён, умён и опытен как…

Ладно.

Он всё равно выиграет. Переиграет его. Потому что ему, Родольфусу Лестрейнджу, терять уже нечего — он может лишь выиграть. А вот Шеклболту есть, что терять — как, всё же, просто иметь дело с порядочными людьми, а новый министр, безусловно, порядочен.

— Как скажете, — кивает Родольфус.

Они снова молчат. Время идёт — но сейчас оно, как ни странно, играет на руку Лестрейнджу. Потому что впереди у него вечность — вечность в сырых каменных стенах, о которые бьётся море. И сейчас у него есть шанс — единственный — выторговать себе в будущем что-то ещё.

— Двадцать лет, — говорит, наконец, Шеклболт. — Для вашего брата.

— Исключено, — качает головой Лестрейндж с искренним сожалением.

Пожалуй, для себя самого он бы на подобное согласился — тем более, говорят, что теперь в Азкабане больше не будет дементоров. Но брата он туда всё равно не отправит.

— Вы действительно думаете, что сможете выторговать у меня его свободу? — удивлённо говорит Шеклболт.

— Я думаю, что сумею выторговать её для себя — в будущем, — отвечает Родольфус. — А этот вопрос просто не обсуждается. Рабастан останется на свободе — или эти люди умрут. В остальном я менее категоричен.

Они снова молчат. Родольфус думает о том, что устал от постоянно ноющей ещё с той самой битвы головы, от пульсирующей, хотя и несильно, в висках боли, и о том, что ему уже давно хочется пить. Воды им почти не дают — он не злится на охрану, он их вполне понимает…