Долгий срок

Вот это-то «не помешал» Родольфуса и смущает.

С другой стороны, может быть, это и вправду шанс? Порядочные люди — они такие… в конце концов, Рабастан отсидел же тогда — этого должно быть довольно…

Вот только если показать сейчас это — возможно, придётся показывать и что-то ещё. Что-то, на что Родольфус совсем не готов.

— Каким образом? — тянет он время.

— Покажите воспоминание, например, — слегка хмурится Шеклболт.

И Лестрейндж понимает, что он спешит. Спешит — и, кажется, ищет способ договориться с собственной совестью, потому что хочет договориться — и побыстрее. Что ж, ладно… договариваться с совестью Родольфус отлично умеет.

Особенно с чужой.

Потому что со своей он никогда в жизни не ссорился. Ну… почти никогда.

— Мне нужна моя палочка, — как можно более мирно говорит Лестрейндж.

Неужто дадут?

В принципе, Шеклболт, конечно, ничем не рискует — что может сделать закованный узник, пусть даже у него в руках волшебная палочка? Да и сам Шеклболт — далеко не стажёр. Впрочем, он бы на его месте тоже не раз подумал… но на его месте Лестрейнджу бы было глубоко наплевать на всех на свете заложников.

Они снова молчат — так долго, что Родольфус вдруг ловит себя на том, что начинает засыпать. Он почти что не спал с той ночи, когда они так эпично проиграли всю свою жизнь — и его силы сейчас, похоже, закончились.

— Хорошо, — говорит, наконец, Шеклболт — и выходит.

Родольфус ставит локти на стол, сплетает пальцы и опирается о них лбом. Виски ноют сильнее — и безумно хочется пить. Он думает о заложниках, и ему становится почти что смешно. Пить… как забавно. Он сглатывает — слюны почти нет, а та, что есть, густая, вязкая и откровенно горчит — и закрывает глаза. Как же он, всё же, устал…

Глава 2

Дверь открывается, и Родольфус встряхивается, с удивлением понимая, что, кажется, задремал. Вот вернут его в камеру — он ляжет и, наконец, выспится. Но сперва следует доиграть… нет, не так. Выиграть. Сперва следует выиграть.

Шеклболт вдруг накидывает ему на шею что-то вроде тонкой петли — Родольфус рефлекторно хватается за неё рукой и ощущает под пальцами нечто вроде металлического шнура.

— Спокойно, — говорит ему Шеклболт. — Я дам вам палочку — но я знаю, кто вы такой, мистер Лестрейндж, и не хочу никаких эксцессов. Вы знаете, что это такое?

— Примерно, — Родольфус морщится от ощущения металла на шее. Физически петля ему не мешает — просто раздражает его самим фактом существования. Впрочем, всё это несущественно, разумеется.

— Ваша палочка, — удовлетворившись его ответом, говорит Шеклболт и кладёт ту на стол.

Родольфус берёт её в руки — и едва сдерживает вздох. Он уже соскучился — а впереди… о, он помнит, как это — не колдовать. И помнит, как мучительно потом начинать — как ломит пальцы и жилы, как болит голова, как мутит после самого слабого волшебства и как хочется потом спать, но сон не идёт, и ты лежишь в постели часами, не в силах ни уснуть, ни подняться.

Он не позволит сделать это ещё раз с Рабастаном. А вот сам пройдёт через это — но для этого ему сейчас нужно выиграть. А значит, отдать частичку собственной памяти… впрочем, что ему те Лонгботтомы? Глупо было, конечно, тогда идти к ним — следовало проявить настойчивость и просто запереть Беллу, а потом похитить мальчишку и под оборотным уже самому идти беседовать с его матушкой. Но Белла уж очень хотела сделать всё это сама, да и мальчишку-Крауча ему хотелось подцепить на крючок посильнее — и Мерлин, так промахнуться! С самого ареста Родольфус винил себя в том, что взял тогда с собой брата. И ведь не нужен был там Рабастан — но нет, тот упёрся, а Родольфус махнул рукой. Как же глупо…

Пока Шеклболта вновь нет — он, разумеется, смотрит воспоминание где-то за пределами допросной — Родольфус медленно гладит почему-то оставленную ему палочку, словно прощаясь. Это не та, что он купил, когда ему исполнилось одиннадцать — та давным-давно поросла водорослями и ракушками, покоясь на морском дне. Но к этой он тоже привык — и расставаться с ней ему жаль. В какой-то момент Родольфус ловит себя на остром желании сделать красивый жест и просто сломать её — лучше на глазах Шеклболта — но, подумав, с сожалением отказывается от этой идеи: вдруг ему ещё раз понадобится ею воспользоваться? Вдруг потребуется ещё какое-нибудь воспоминание — а чужая, что ему выдадут, ему не ответит? Да и не полезет он к себе в голову чужой палочкой.

— Вы довольны? — спрашивает с любезной полуулыбкой Родольфус вернувшегося, наконец, Шеклболта. От того пахнет кофе — и Лестрейндж против воли сглатывает комок вязкой горьковато-кислой слюны. Как же ему хочется пить! И как же хочется кофе…

— Знаете, — говорит Шеклболт, садясь напротив него, — я думаю, это ещё гаже — вот так, как вы, стоять и наблюдать, как ваша жена пытает людей.