Долгий срок

— Вы полагаете, мне следовало присоединиться? — не удерживается от язвительности Лестрейндж. — Крауча-младшего вам кажется недостаточно? Однако мы говорили о моём брате — надеюсь, его действия достаточно красноречиво свидетельствуют о том, что он, как минимум, не опасен для окружающих?

— Вашему брату очень не повезло, — помолчав, говорит Шеклболт серьёзно. — Это ведь вы привели его к Волдеморту, не так ли?

— Так, — кивает Родольфус.

Тем более что это действительно так.

Да и направление разговора — нужное.

— Я говорил с ним, — сообщает Лестрейнджу Шеклболт, и тот замирает. — Я думаю, он заслуживает второго шанса, — продолжает министр — и Родольфус чувствует вдруг, до какой же степени он устал. Лечь бы сейчас… просто лечь — расслабить уставшее тело, вытянуть ноги, закрыть глаза — и уснуть. — Однако же ваши условия всё равно неприемлемы, — продолжает он, и Лестрейндж ощущает его слова как неожиданную и очень досадную помеху. — Десять лет — это просто смешно.

— Давайте начнём с начала, — предлагает Родольфус, встряхиваясь.

— Давайте, — кивает Шеклболт — и забирает у него палочку. Однако про тонкую металлическую петлю на шее он забывает — впрочем, забывает ли? Родольфусу вдруг становиться весело — это так глупо и так по-детски, пытаться его то ли унизить, то ли напугать таким образом! Или зачем ещё можно делать подобные вещи? — Мы не против того, чтобы ваш брат вышел на свободу — но не просто так.

Родольфус едва удерживается от того, чтобы пошутить как-нибудь ехидно и зло, однако же просто спрашивает:

— Как именно?

— Во-первых, — начинает перечислять Шеклболт, — он выйдет под строгий надзор аврората. Десять лет — а затем Визенгамот соберётся опять и решит вопрос о продлении или прекращении этого срока. В зависимости от поведения мистера Лестренджа-младшего.

Десять лет… значит, ему самому грозит никак не меньше двадцати. Скверно… он вовсе не мальчик — может и не дожить. Даже и без дементоров. Впрочем…

— Согласен, — кивает Родольфус. — Понимаю ваши опасения. Но он должен иметь право покидать Британию.

— Для чего? — хмурится Шеклболт.

— Во-первых, — начинает перечислять Лестрейндж, — у нас нет родни здесь — только на континенте, в Бретани и в целом во Франции. Рабастану понадобятся близкие люди, которые помогут ему войти в его новую жизнь и составят соответствующий круг общения. Не бойтесь, — добавляет он мягко, всё же позволяя себе иронию, — это вполне достойные люди. Крайне далёкие от всякой политики и весьма умеренных взглядов. Во-вторых, у нас семейное дело — которое подразумевает регулярные отлучки на континент. Или вы желаете нас разорить? — интересуется он любезно. «А в-третьих, — добавляет он про себя, — Рабастану нужно жениться — а я очень сомневаюсь, что он найдёт в Британии подходящую по чистоте крови и разумности партию — только сумасшедшая британка отдаст сейчас ему руку, а одной безумицы на семью более чем достаточно».

— Разумеется, нет, — сухо говорит Шеклболт. — Однако надзор сохранится и во время этих отлучек — или они будут запрещены.

— Как угодно, — пожимает плечами Лестрейндж. Всё равно ни в их доме, ни в старинных домах Европы никакой надзор невозможен — а Рабастан, как надеется Родольфус, достаточно разумен для того, чтобы отныне пристойно вести себя в публичных местах. — А что же со мной?

— Десять лет — это смешно, — отрезает Шеклболт — и Лестрейнджу приходится прикусить себе щёку изнутри до крови, чтобы сдержать торжествующую улыбку. Значит, его выпустят. Бесспорно, нескоро — да он и не рассчитывал ни на какие десять лет, такого не бывает, конечно. Выторговать бы срок поразумнее…

— Рад, что повеселил вас, — говорит Родольфус, чувствуя на языке неприятный металлический привкус. — Что же вы предлагаете?

— Обещание пересмотреть приговор через двадцать лет.

— Обещание? — вскидывает брови Лестрейндж. — Вы, полагаю, шутите?

— Это будет отражено в приговоре, — неохотно говорит Шеклболт. — Двадцать лет — и ещё один суд.

— Я выгляжу таким идиотом? — удивлённо говорит Лестрейндж. — Что, интересно, вам помешает через двадцать лет вынести мне пожизненный приговор? Или продлить этот ещё лет на сорок?

— Иначе не выйдет, — возражает ему Шеклболт. — Визенгамот не согласен ограничиться таким сроком.

Они вновь замолкают — а Родольфус лихорадочно думает, понимая, что теперь сам попался в ловушку. Он только не знает, понимает ли это его визави — насколько он, Родольфус Лестрейндж, похож в глазах министра на любящего и заботливого брата? Потому что если хоть сколько-нибудь похож — он пропал. А вот если нет…

— Я понимаю — это проблема, — кивает, наконец, Лестрейндж. — И вам отчаянно не хочется искать выход — и потому я вам предложу его сам. Я предложил бы, — говорит он неспешно, — немного иную формулировку.