Долгий срок

На нём — пещера, которую магглы не видят, но вы без труда найдёте. Я расскажу, как снять все защиты.

— Лордс? — не удерживается от усмешки Шеклболт — и Лестрейндж, наконец, смотрит ему в глаза.

А потом они оба внезапно смеются — так, как смеются очень уставшие от чудовищного напряжения люди.

— Так всё просто, да? — говорит Шеклболт со смесью язвительности и досады.

— Более чем, — кивает Родольфус.

А затем его отправляют в камеру — и он, наконец-то, ложится на узкую жёсткую койку и низко стонет от наслаждения, вытягивая измученные затёкшие ноги и расслабляя, наконец, спину.

И мгновенно проваливается в сон — из которого его выдёргивает полный ярости голос Шеклболта:

— Какой же вы, всё же, мерзавец!

— Почему? — просыпается Лестрейндж, как обычно, мгновенно, и, открыв глаза, позволяет себе рассмеяться министру в глаза. — Разве кто-нибудь умер?

— Вы сказали, что у них нет ни воды, ни еды, — голос Шеклболта подрагивает — и Лестрейндж вполне понимает его возмущение. Он бы тоже был в ярости на его месте.

— Я вовсе не говорил ничего подобного, — говорит Родольфус, садясь и чувствуя, как от слишком широкой улыбки трескается сухая кожа на губах. — Я сказал, что в последний раз еду и воду им приносили перед битвой. Я не утверждал, что воды там нет.

— И не сказали, что в пещере четыре ручья, — говорит Шеклболт уже намного спокойнее. Что же — Лестрейндж и не сомневался, что тот умеет проигрывать. Возможно, из него получится хороший министр.

— В которых водится рыба — правда, мелкая, но всё же это лучше, чем ничего, — кивает Лестрейндж. — Знал ли я, что они точно продержатся? Да. Солгал ли вам? Нет. Контракт действителен. Они ведь живы все?

— Они — да, — отвечает ему Шеклболт.

— Ну так что вам не нравится? — мягко улыбается Лестрейндж. — Даже если бы наши с вами переговоры подзатянулись, даже если б Визенгамот оказался не настолько трепетным и порядочным — с ними бы всё равно ничего не случилось. Разве это не хорошая новость?

— Сколько вам лет, мистер Лестрейндж? — спрашивает вдруг Шеклболт.

— Будет шестьдесят один, — любезно сообщает ему Лестрейндж.

— Двадцать лет — это долгий срок, — говорит Шеклболт — и добавляет: — Ваш брат ждёт вас.

Глава 3

… Рабастан уже там — сидит за железным столом в допросной, и вскакивает навстречу Родольфусу, и кидается к нему, и обнимает — крепко, как в детстве. Они стоят так какое-то время, обнявшись — два очень взрослых человека, два преступника и два брата.

Наконец, Родольфус разжимает объятье и говорит:

— Сядь. Нам нужно многое обсудить — а времени у нас мало.

— Почему нам вдруг разрешили свидание? — спрашивает Рабастан, ставя два стула рядом и садясь так близко, что их колени и плечи почти что соприкасаются.

— Потому что я его выторговал, — честно отвечает Родольфус — и берёт брата за руку. — Выслушай меня, Рэбби. Выслушай очень внимательно — потому что это последняя наша встреча перед судом.

— Я слушаю, — кивает Рабастан.

— У меня был про запас один козырь, — Родольфус не знает, может ли он по условиям договора рассказывать брату об этих заложниках, и не собирается рисковать. — И я выторговал нам с тобой ещё кое-что. И я хочу, чтобы ты сделал всё так, как я тебя попрошу. Сделаешь? — спрашивает он настойчиво и ласково одновременно.

— Да, — очень серьёзно и взволнованно кивает Рабастан.

— Тебя выпустят, — говорит, наконец, Родольфус самое главное. И продолжает в ответ на изумлённо-радостно-недоверчивый взгляд Рабастана: — Под надзор. На десять лет. Но ты сможешь покидать Англию — и я хочу, чтобы ты первое время пожил в Бретани у нашей родни. Письма для них я оставил на столе в своём кабинете — ты легко найдёшь их.

— А ты? — обрывает его Рабастан.

— А я сяду на двадцать лет в Азкабан, — просто и почти равнодушно отвечает Родольфус, внутренне приготовившись.

Он хорошо знает своего брата и знает, что сейчас будет.

— Ты отправишься в Азкабан — а я выйду?! — Рабастан даже вскакивает. — Руди, нет! Двадцать лет на двоих — если им так хочется, это будет…

— Я подписал соглашение, — мягко прерывает брата Родольфус. — И они ни за что не согласятся на разделить эти десять лет на двоих. Сядь, пожалуйста, — просит он, — и послушай. Рэба, сядь, — говорит он настойчивее — и Рабастан сдаётся, хотя и продолжает смотреть и обиженно, и возмущённо. Я выторговал всё, что сумел — они ни за что не отпустили бы нас обоих. Кто-то должен был сесть.

— Но почему ты? — с неподдельной болью спрашивает Рабастан, продолжая стоять. — Руди, я же моложе — я…

— И поэтому тоже, — кивает Родольфус. — Но прежде всего потому, что это был мой торг и моя игра — и я сделал так, как будет лучше и проще мне.