Фандом: Гарри Поттер. Битва за Хогвартс закончена, враг повержен, а его приспешники арестованы — и всем, конечно, понятно, какой их ждёт приговор. Всем понятно — и победителям, и побеждённым. Но не все из них согласны на подобное будущее. Но что может сделать арестант?
Добавить в моё избранное
51 мин, 3 сек 20584
Мне куда приятнее будет сидеть в Азкабане и знать, что там где-то ты ходишь свободным — нежели топтать самому эту землю, зная, что отправил тебя в Азкабан.
— Но это же просто глупо! — упрямо возражает ему Рабастан — и Родольфус вдруг замечает, что его глаза покраснели, губы, как и у него самого, потрескались до крови, а кожа — сухая, и на ней теперь очень заметны и мелкие, едва различимые морщинки, и чёрная щетина, придающая ему вид то ли итальянца, то ли уроженца Балкан. — Руди, я моложе тебя и сильнее, и через двадцать лет мне будет всего…
— … больше, чем мне сейчас, — улыбается ему Родольфус. — Нет, Рэбби. В Азкабан сяду я — а ты останешься жить. И я очень надеюсь, что ты, во-первых, никогда больше не полезешь в политику, а во-вторых — женишься. И найдёшь себе женщину, с которой жить тебе будет приятно и хорошо.
— Женюсь? — фыркает — так знакомо! — Рабастан и, наконец-то, садится. — Да на ком?
— Лучше на какой-нибудь европейке, — спокойно отвечает ему Родольфус, — хотя и азиатка вполне подойдет. Я потому так и настаивал на том, чтобы тебя выпустили из Англии — поживи пару лет в Европе, приди в себя, отдохни… а потом оглядись вокруг. Я хочу, чтобы ты нашёл подходящую тебе женщину — и меня мало интересует возможная чистота её крови. Ищи ту, с кем тебе хорошо и спокойно — ту, с которой вам будет хорошо молчать вместе и с которой интересно поговорить. Остальное всё ерунда — красота, любовь… глупости. Обещаешь? — спрашивает Родольфус мягко и одновременно настойчиво.
— И как ты предлагаешь мне жить, — спрашивает, не ответив ему, Рабастан, — зная, что ты там, в Азкабане, за нас обоих?
— Вот за нас обоих и жить, — кивает Родольфус, сжимая его руку и получая в ответ такое же сильное пожатие. — Разумно, аккуратно — и весело. И кстати об аккуратности — теперь наше семейное дело переходит к тебе. Я держал все бумаги в порядке — тебе не будет сложно в них разобраться. В целом, всё сейчас работает почти что само и требует, в общем-то, самого минимального присмотра. Не вмешивайся, если тебе не захочется всерьёз вникать во всё это — просто следи за делами. Я оставил тебе большое письмо — там инструкции и советы на большинство случаев. Постарайся много не тратить — во всяком случае, больше, чем будешь получать прибыли. И всё будет хорошо.
— Нет, не будет, — тихо говорит Рабастан, опуская голову и беря его руки в свои. — Не будет, — повторяет он шёпотом, и Родольфус слышит в его голосе боль. — Если бы я погиб, ты мог бы выйти сейчас.
— Рэбби, — так же тихо говорит Родольфус, притягивая брата к себе и обнимая так крепко, как смог. — Если бы ты погиб, я бы никогда в жизни не простил себе этого. Ты — единственное, что есть в моей жизни.
— Но ты всё равно мог бы выйти, — говорит Рабастан.
— Вряд ли мне бы этого захотелось, — усмехается Родольфус.
— Тебе бы пришлось, — возражает вдруг Рабастан. — Тебе нужен сын. Наследник. Ты бы вышел.
— И жил бы, зная, что так и не сдержал данное тебе слово, — говорит негромко Родольфус, притягивая его голову к своему плечу и зарываясь пальцами в длинные и грязные сейчас кудри. — А ведь я тебе должен, Рэбби. И сейчас, наконец, могу отдать долг.
— Должен? — Родольфус слышит по голосу, как недоумённо хмурится Рабастан. — Что за чушь, Руди?
— Ещё как, — усмехается Родольфус — и, отстранившись, смотрит брату в глаза. — Я тебе расскажу одну очень старую историю, Рэба. Помнишь, мы с тобой однажды попали в шквал? — спрашивает он, вглядываясь в лицо брата. — И лодка перевернулась? Тебе тогда ещё не исполнилось семь. Помнишь?
— Помню, — нетерпеливо говорит тот. — При чём здесь?
— Понимаешь, — усмехается Родольфус, и его взгляд наполняется горечью. — Это не было случайностью, Рэбби.
— В смысле? Руди, какая разница? — хмурится Рабастан. — Хочешь сказать, ты знал, что тогда будет шторм, и рискнул — но не рассчитал время? Что с того?
— Вовсе нет, — возражает Родольфус. Ему больно — по-настоящему больно и страшно, так, как было, пожалуй, всего раз или два в жизни, и меньше всего он хочет рассказывать Рабастану ту историю — но он должен. Потому что это единственное, что, как он очень надеется, снимет с плеч его брата груз вины, который тот сейчас старательно на себя взгромождает. — Я действительно знал, что шквал будет — и я всё совершенно правильно рассчитал.
Он замолкает и смотрит, смотрит в глаза Рабастану — и видит, как раздражение и недоумение в них становятся всё сильнее:
— Правильно? — повторяет он. — Руди, я не понимаю тебя…
— Видишь ли, — Родольфус глубоко-глубоко вздыхает. — Я в тот день собирался тебя убить.
Он смолкает опять — и вновь смотрит брату в глаза, отмечая с удовлетворением и (конечно же, куда без нее) с болью, как непонимание в них начинает сменяться недоверием:
— Ты? Меня? Но зачем? Почему, Руди?
— Но это же просто глупо! — упрямо возражает ему Рабастан — и Родольфус вдруг замечает, что его глаза покраснели, губы, как и у него самого, потрескались до крови, а кожа — сухая, и на ней теперь очень заметны и мелкие, едва различимые морщинки, и чёрная щетина, придающая ему вид то ли итальянца, то ли уроженца Балкан. — Руди, я моложе тебя и сильнее, и через двадцать лет мне будет всего…
— … больше, чем мне сейчас, — улыбается ему Родольфус. — Нет, Рэбби. В Азкабан сяду я — а ты останешься жить. И я очень надеюсь, что ты, во-первых, никогда больше не полезешь в политику, а во-вторых — женишься. И найдёшь себе женщину, с которой жить тебе будет приятно и хорошо.
— Женюсь? — фыркает — так знакомо! — Рабастан и, наконец-то, садится. — Да на ком?
— Лучше на какой-нибудь европейке, — спокойно отвечает ему Родольфус, — хотя и азиатка вполне подойдет. Я потому так и настаивал на том, чтобы тебя выпустили из Англии — поживи пару лет в Европе, приди в себя, отдохни… а потом оглядись вокруг. Я хочу, чтобы ты нашёл подходящую тебе женщину — и меня мало интересует возможная чистота её крови. Ищи ту, с кем тебе хорошо и спокойно — ту, с которой вам будет хорошо молчать вместе и с которой интересно поговорить. Остальное всё ерунда — красота, любовь… глупости. Обещаешь? — спрашивает Родольфус мягко и одновременно настойчиво.
— И как ты предлагаешь мне жить, — спрашивает, не ответив ему, Рабастан, — зная, что ты там, в Азкабане, за нас обоих?
— Вот за нас обоих и жить, — кивает Родольфус, сжимая его руку и получая в ответ такое же сильное пожатие. — Разумно, аккуратно — и весело. И кстати об аккуратности — теперь наше семейное дело переходит к тебе. Я держал все бумаги в порядке — тебе не будет сложно в них разобраться. В целом, всё сейчас работает почти что само и требует, в общем-то, самого минимального присмотра. Не вмешивайся, если тебе не захочется всерьёз вникать во всё это — просто следи за делами. Я оставил тебе большое письмо — там инструкции и советы на большинство случаев. Постарайся много не тратить — во всяком случае, больше, чем будешь получать прибыли. И всё будет хорошо.
— Нет, не будет, — тихо говорит Рабастан, опуская голову и беря его руки в свои. — Не будет, — повторяет он шёпотом, и Родольфус слышит в его голосе боль. — Если бы я погиб, ты мог бы выйти сейчас.
— Рэбби, — так же тихо говорит Родольфус, притягивая брата к себе и обнимая так крепко, как смог. — Если бы ты погиб, я бы никогда в жизни не простил себе этого. Ты — единственное, что есть в моей жизни.
— Но ты всё равно мог бы выйти, — говорит Рабастан.
— Вряд ли мне бы этого захотелось, — усмехается Родольфус.
— Тебе бы пришлось, — возражает вдруг Рабастан. — Тебе нужен сын. Наследник. Ты бы вышел.
— И жил бы, зная, что так и не сдержал данное тебе слово, — говорит негромко Родольфус, притягивая его голову к своему плечу и зарываясь пальцами в длинные и грязные сейчас кудри. — А ведь я тебе должен, Рэбби. И сейчас, наконец, могу отдать долг.
— Должен? — Родольфус слышит по голосу, как недоумённо хмурится Рабастан. — Что за чушь, Руди?
— Ещё как, — усмехается Родольфус — и, отстранившись, смотрит брату в глаза. — Я тебе расскажу одну очень старую историю, Рэба. Помнишь, мы с тобой однажды попали в шквал? — спрашивает он, вглядываясь в лицо брата. — И лодка перевернулась? Тебе тогда ещё не исполнилось семь. Помнишь?
— Помню, — нетерпеливо говорит тот. — При чём здесь?
— Понимаешь, — усмехается Родольфус, и его взгляд наполняется горечью. — Это не было случайностью, Рэбби.
— В смысле? Руди, какая разница? — хмурится Рабастан. — Хочешь сказать, ты знал, что тогда будет шторм, и рискнул — но не рассчитал время? Что с того?
— Вовсе нет, — возражает Родольфус. Ему больно — по-настоящему больно и страшно, так, как было, пожалуй, всего раз или два в жизни, и меньше всего он хочет рассказывать Рабастану ту историю — но он должен. Потому что это единственное, что, как он очень надеется, снимет с плеч его брата груз вины, который тот сейчас старательно на себя взгромождает. — Я действительно знал, что шквал будет — и я всё совершенно правильно рассчитал.
Он замолкает и смотрит, смотрит в глаза Рабастану — и видит, как раздражение и недоумение в них становятся всё сильнее:
— Правильно? — повторяет он. — Руди, я не понимаю тебя…
— Видишь ли, — Родольфус глубоко-глубоко вздыхает. — Я в тот день собирался тебя убить.
Он смолкает опять — и вновь смотрит брату в глаза, отмечая с удовлетворением и (конечно же, куда без нее) с болью, как непонимание в них начинает сменяться недоверием:
— Ты? Меня? Но зачем? Почему, Руди?
Страница 8 из 15
