Фандом: Ориджиналы. Я медленно, словно во сне, бреду по заснеженным улицам города, отчего-то полупустым в этот полуденный час. Мне кажется, что город скорбит вместе со мной, вместе с Алисой, вместе с многими другими, оставшимися там — за невидимой чертой, разделившей мою жизнь на две половинки.
Добавить в моё избранное
6 мин, 53 сек 16898
До и после. И кроме этой черты, сейчас так ясно обозначившейся черным, нет больше ничего. Я не чувствую ни холода, ни острых игл февральской метели, ни льда на дороге, хотя ежеминутно поскальзываюсь, лишь каким-то чудом все еще удерживая равновесие.
Мимо, закутываясь в белую пелену, проплывают узкие переулки, дома, люди. Вот и мой подъезд. Вокруг небрежно разбросаны зеленые ветки лапника, уже припорошенные падающим с самого утра снегом. Бросаю взгляд на палисадник — след тела открытой раной зияет посреди сугроба, окруженный глубокими провалами, оставленными чьими-то сапогами, но крови уже не видно — замело. Наверное, замело и красные гвоздики на кладбище, затушило свечи, чьи маленькие огоньки не в силах побороть миллионы снежинок, слой за слоем накрывающих землю.
В наушниках заканчивается очередная песня, однообразная, подобная сотням других, что я услышала за эти четыре дня. Однажды ты сказала, что твой плейлист разделен на части, каждая из которых соответствует своему настроению, описывает свой эпизод твоей жизни. Что ж. Я действительно периодически натыкаюсь на странные паузы, каждый раз втайне надеясь, что это — конец. Но нет. Последние несколько часов, что я держу плеер в руках, я почти не понимаю слов — немецкий язык кажется мне грубым, отрывистым, слишком жестким для тебя. Наверное, я была плохой старшей сестрой — ведь я практически силой заставила тебя учить нелюбимый язык только ради престижа. Гораздо больше ты любила французский — красивый летящий язык, похожий на тебя саму — легкую, чуть ветреную творческую натуру.
Пауза затягивается. Вытаскиваю серебристо-розовый плеер из внутреннего кармана пальто — на крошечном экране светится «Pause IV». Значит, меня ждет пятая часть твоей жизни. И действительно, через пару секунд раздаются первые аккорды, разбивающие мою внутреннюю тишину на мелкие осколки, и одновременно приходит осознание, что я почти в самом конце длинного списка названий. Невольно вздрагиваю, когда мне внезапно удается разобрать слова. На этот раз — по-русски:
Здание красят в желтый цвет.
Здание красят в серый.
Не здание… Ты покрасила в желто-серую гамму стены своей комнаты, разбавив получившееся уныние причудливым рисунком, почти в точности повторяющим узор на шторах… Теперь я знаю, что рисовала ты от отчаяния, от невыносимого чувства потери, неуклонно замыкаясь в себе, все глубже погружаясь в болото.
Мне это знакомо. Я и сама убежала из дома в неполные двадцать. Наверное, это моя карма — вот так потерять сестру — единственного человека, оставшегося от прежней жизни. Тебе, как и мне самой, хватило каких-то нескольких слов, чтобы вспыхнуть… сгореть. Только… Мне было, куда бежать… А ты оказалась запертой в тупике непонимания без возможности выбраться.
Лестниц знакомых каменный блеск,
как снег несошедший, белый.
Смотрю под ноги и решаю подняться пешком, а не на лифте. Краска, еще не стершаяся со ступеней лестницы, — очень светлая, какого-то бежевого оттенка. Она и вправду напоминает мне снежную кашу под ногами, прикрывающую лед безобразным толстым слоем…
Иду по сонным этажам
на свой четвертый полюс.
Я с трудом преодолеваю каждый из этих шести пролетов, отделяющих меня от квартиры. Всего четвертый этаж — как мало и в то же время много. Тяну время…
Иду туда, где никогда
твой не услышу голос.
… Чтобы как можно дольше не видеть своего личного края — двери моей квартиры, чтобы отсрочить встречу с мертвенной тишиной, царящей внутри. Сейчас я хотя бы вибрацию лестницы — эхо собственных шагов, многократно отражающееся от пустых стен, стерильно белых… неживых.
Слова повторяются, глубже проникая в мою память. Режут по живому, не давая ни на минуту очнуться. Невольно закрадывается мысль, что ты мне так мстишь за все резкие слова, которые я тебе наговорила. Хотя, куда уж дальше? Ты ушла, и это едва ли не высшая мера наказания.
Здание красят в розовый цвет.
Былое под краску канет.
Ты будто пыталась стереть свою жизнь, стирая прежний облик квартиры… Однажды ты даже перекрасила прихожую в персиковый цвет, пока я была в командировке, а потом долго оправдывалась, хотя я ничего не сказала. Мне всегда нравилось твое чувство вкуса… цвета, но ты отчего-то боялась не оправдать мое доверие.
Я жалею о многих вещах, но больше всего мне жаль своего невнимания. Как я могла поступить так? Когда ты только приехала ко мне, я окружила тебя заботой, как и полагается старшей сестре, которой доверили самое дорогое, что есть в семье. Но едва ты достигла совершеннолетия, я словно вычеркнула тебя из своей жизни и целиком посвятила себя карьере, наивно полагая, что это нормально, когда сестры с годами утрачивают понимание…
Ступенька за ступенькой преодолеваю еще один пролет и останавливаюсь около приоткрытого окна лестничной площадки.
Мимо, закутываясь в белую пелену, проплывают узкие переулки, дома, люди. Вот и мой подъезд. Вокруг небрежно разбросаны зеленые ветки лапника, уже припорошенные падающим с самого утра снегом. Бросаю взгляд на палисадник — след тела открытой раной зияет посреди сугроба, окруженный глубокими провалами, оставленными чьими-то сапогами, но крови уже не видно — замело. Наверное, замело и красные гвоздики на кладбище, затушило свечи, чьи маленькие огоньки не в силах побороть миллионы снежинок, слой за слоем накрывающих землю.
В наушниках заканчивается очередная песня, однообразная, подобная сотням других, что я услышала за эти четыре дня. Однажды ты сказала, что твой плейлист разделен на части, каждая из которых соответствует своему настроению, описывает свой эпизод твоей жизни. Что ж. Я действительно периодически натыкаюсь на странные паузы, каждый раз втайне надеясь, что это — конец. Но нет. Последние несколько часов, что я держу плеер в руках, я почти не понимаю слов — немецкий язык кажется мне грубым, отрывистым, слишком жестким для тебя. Наверное, я была плохой старшей сестрой — ведь я практически силой заставила тебя учить нелюбимый язык только ради престижа. Гораздо больше ты любила французский — красивый летящий язык, похожий на тебя саму — легкую, чуть ветреную творческую натуру.
Пауза затягивается. Вытаскиваю серебристо-розовый плеер из внутреннего кармана пальто — на крошечном экране светится «Pause IV». Значит, меня ждет пятая часть твоей жизни. И действительно, через пару секунд раздаются первые аккорды, разбивающие мою внутреннюю тишину на мелкие осколки, и одновременно приходит осознание, что я почти в самом конце длинного списка названий. Невольно вздрагиваю, когда мне внезапно удается разобрать слова. На этот раз — по-русски:
Здание красят в желтый цвет.
Здание красят в серый.
Не здание… Ты покрасила в желто-серую гамму стены своей комнаты, разбавив получившееся уныние причудливым рисунком, почти в точности повторяющим узор на шторах… Теперь я знаю, что рисовала ты от отчаяния, от невыносимого чувства потери, неуклонно замыкаясь в себе, все глубже погружаясь в болото.
Мне это знакомо. Я и сама убежала из дома в неполные двадцать. Наверное, это моя карма — вот так потерять сестру — единственного человека, оставшегося от прежней жизни. Тебе, как и мне самой, хватило каких-то нескольких слов, чтобы вспыхнуть… сгореть. Только… Мне было, куда бежать… А ты оказалась запертой в тупике непонимания без возможности выбраться.
Лестниц знакомых каменный блеск,
как снег несошедший, белый.
Смотрю под ноги и решаю подняться пешком, а не на лифте. Краска, еще не стершаяся со ступеней лестницы, — очень светлая, какого-то бежевого оттенка. Она и вправду напоминает мне снежную кашу под ногами, прикрывающую лед безобразным толстым слоем…
Иду по сонным этажам
на свой четвертый полюс.
Я с трудом преодолеваю каждый из этих шести пролетов, отделяющих меня от квартиры. Всего четвертый этаж — как мало и в то же время много. Тяну время…
Иду туда, где никогда
твой не услышу голос.
… Чтобы как можно дольше не видеть своего личного края — двери моей квартиры, чтобы отсрочить встречу с мертвенной тишиной, царящей внутри. Сейчас я хотя бы вибрацию лестницы — эхо собственных шагов, многократно отражающееся от пустых стен, стерильно белых… неживых.
Слова повторяются, глубже проникая в мою память. Режут по живому, не давая ни на минуту очнуться. Невольно закрадывается мысль, что ты мне так мстишь за все резкие слова, которые я тебе наговорила. Хотя, куда уж дальше? Ты ушла, и это едва ли не высшая мера наказания.
Здание красят в розовый цвет.
Былое под краску канет.
Ты будто пыталась стереть свою жизнь, стирая прежний облик квартиры… Однажды ты даже перекрасила прихожую в персиковый цвет, пока я была в командировке, а потом долго оправдывалась, хотя я ничего не сказала. Мне всегда нравилось твое чувство вкуса… цвета, но ты отчего-то боялась не оправдать мое доверие.
Я жалею о многих вещах, но больше всего мне жаль своего невнимания. Как я могла поступить так? Когда ты только приехала ко мне, я окружила тебя заботой, как и полагается старшей сестре, которой доверили самое дорогое, что есть в семье. Но едва ты достигла совершеннолетия, я словно вычеркнула тебя из своей жизни и целиком посвятила себя карьере, наивно полагая, что это нормально, когда сестры с годами утрачивают понимание…
Ступенька за ступенькой преодолеваю еще один пролет и останавливаюсь около приоткрытого окна лестничной площадки.
Страница 1 из 2
