Чужой

Почему бы не попробовать? Возможно, хотя бы это сделало бы Невилла чуть ближе к этому миру, позволило, наконец, коснуться реальности, которую он видел, как сквозь воду.

Но судьба словно вознамерилась препятствовать любым попыткам Невилла стать «нормальным». Он даже заказал столик в новомодном лондонском кафе, чтобы пригласить Ханну на ужин и… да, попросить её стать его женой. Ужин должен был состояться ровно через неделю, и Невилл хранил это в строжайшей тайне, но всё же подозревал, что Ханна сумела об этом прознать: уж больно ярко сияли её глаза. Он добродушно посмеивался и жил предвкушением — то ли своим, то ли её. «И это всё? Вот из чего будет состоять моя жизнь до самого конца?» — кричало его сознание, но он старался не прислушиваться к этим воплям. Невилл думал — да что там, был почти уверен! — что пожиравшая его тоска не отступила бы, даже смени он сотню разных работ. Что-то подсказывало: корень опостылевшего ощущения неуместности — в нём самом. Так имело ли смысл убегать?

А за два дня до даты ужина Невилл Лонгботтом в одиночку отправился в Глазго — обезвреживать ожившую каменную горгулью. Он переоценил свои силы и в первый раз испугался не до боя, а во время. Потом была тьма и долгое ощущение падения. Последней мыслью Невилла было: «Я умер».

Не в этот раз. Впрочем, когда Невилл открыл глаза и обнаружил себя в палате больницы Мунго, все его чувства кричали, что он не так уж и ошибался.

Он был слаб, как котёнок, а от этого прибывал в каком-то размягчённом, сентиментальном состоянии, когда каждая мелкая деталь трогает до слёз. Мир представлялся Невиллу размытым, импрессионистским скоплением цветовых пятен и сияющих штрихов, непрочных и воздушных, как счастье.

Когда отрылась дверь, впуская в палату медиведьму в ореоле мягкого послеполуденного света, овладевшее Невиллом неясное предчувствие прекрасного достигло своего апогея. Его взгляд, одновременно рассеянный и цепкий, различал и впитывал гармонию, заключённую в сложном рисунке движений её колен, мягком повороте шеи, сжатых до предела пружинах тёмных локонов, скрученных на затылке в тяжёлый узел. Прошла целая минута, прежде чем он её узнал. И за эту минуту Невилл успел влюбиться.

А затем свет еле уловимо переместился, предметы встали в фокус, и загадочная медиведьма в коротком ярко-лимонном халате обрела чуть изменившиеся, но по-прежнему узнаваемые черты Гермионы Уизли. Это определённо попахивало предательством со стороны реальности и на время отрезвило Невилла. Но только на время. Неумолимый механизм нарождавшегося чувства уже успел подхватить его под ослабевшие руки и поволочь дальше. Как неосторожный чих прохожего даёт зерно, спустя сутки или двое прорастающее простудой, так минутное замешательство памяти стоило Невиллу Лонгботтому душевной свободы. Но как и заболевший гриппом человек, осознал он это, только когда стало слишком поздно.

А пока Невилл почти искренне обрадовался встрече, расспросил, как вышло, что Гермиона стала работать в Мунго и выслушал в ответ длинный, пространный монолог о «призвании врача», «семейной традиции» и«амбициях». Её речь журчала где-то далеко и одновременно близко, слова проскальзывали над головой, не задевая, словно стая диковинных перелётных птиц, а Невилл очарованно и как-то растерянно пялился на одинокий локон, выбившийся из её причёски. В её волосах ему чудилась какая-то таинственная первобытная сила, мощная, целеустремлённая, переполненная внутренней энергией и словно бы совсем отдельная от хрупкого и чуть угловатого тела.

… — А ты?

До Невилла не сразу дошло, что его о чём-то спрашивают.

— Что? Прости я немного… — он не закончил фразу, только пожал плечами и неопределённо взмахнул рукой, давая Гермионе возможность домыслить самой, какая из многочисленных болячек в его медкарте могла служить достойным оправданием. — Повтори, пожалуйста, я не всё расслышал.

Она почему-то рассмеялась. Стул был ей слегка высоковат, поэтому она то болтала ногой в воздухе, то упирала носок полотняной туфли в ручку тумбочки, отчего мышцы голени на мгновение прорисовывались под кожей и снова расслаблялись, словно юркие рыбы, шнырявшие на мелководье.

— Я говорю — как вышло, что ты стал аврором?

Он бросил на неё короткий недовольный взгляд. Перед глазами снова встала картина: четыре девчонки в ярких парадных мантиях сидят вокруг стола и смеются, а она парит почти под самым потолком, с бокалом в одной руке и вилкой в другой.

— «Потому что мужчина должен быть сильным, а для воспитания силы нет профессии лучше, чем профессия аврора», — выпалил он раньше, чем успел задуматься.

Она еле заметно скривилась и сухо, словно с затаённой неприязнью, спросила:

— Кто тебе сказал такую глупость?

Вот как, оказывается. Действительно, что может глупее, чем принимать самые важные в жизни решения под влиянием пьяного бреда вчерашних школьниц, ни одна из которых на утро, наверное, и не вспомнила, что они там наговорили.