Чужой

Во рту стало горько и противно. Что ж, он и сам давно понял, что ошибся. Просто никто пока не подсказал, куда ещё он мог податься, чтобы хоть на время избавиться от ощущения собственной неуместности.

— Ты же и сказала, — коротко ответил Невилл, поджимая губы. — На выпускном. Забыла?

В голове снова всё булькало и качалось, то и дело подкатывала тошнота. Он хотел, чтобы она ушла и оставила его в покое, даже если ради этого понадобилось бы её обидеть. Но она рассмеялась!

— Ну и дура же я была, оказывается, — она продолжала хохотать: громко, весело, словно он сказал лучшую в мире шутку. А затем, совершенно неожиданно для Невилла, крепко сжала его руку в своей (ладони у неё были тёплые, сухие и какие-то жёсткие) и пристально посмотрела ему в глаза. — Тебе это не нужно, Невилл. Поверь мне. Ты и так сильный. Самый сильный человек, какого мне приходилось видеть.

Он мог бы возразить, что она его почти не знает. Но как можно перечить человеку, который так на тебя смотрит и говорит то, что ты всегда хотел услышать? И проклятая минутная задержка, поселившая в его голове образ таинственной незнакомки, медленно, словно змея, разворачивала свои кольца в его сердце, не давая шанса опомниться. Женщина перед ним была Гермионой, он знал это, но, чем больше на неё смотрел, тем меньше видел. Чувство затмевало зрение, разбивая цельную картину на мириады сверкающих осколков, острых, мучительно желанных подробностей. Для него она была только что сотворённой женщиной без прошлого, с волосами, блестящими и переливчатыми, как гипнотические перья индийских павлинов.

Блестящие, как павлиньи перья? Какая чушь, право слово. Он и сам не знал, что хотел этим сказать, но факт оставался фактом: как только он увидел её волосы, то сразу, как бы в порыве мгновенного откровения, понял, что никогда больше не сможет влюбиться в блондинку. Это как с породистой лошадью: как ни хороша белая или чалая, как тщательно ни начищают её конюхи, а всё равно её шерсть тусклая и матовая. Другое дело — вороная или гнедая, сверкающая, как дорогой атлас, как полированный металл, как вода на солнце. Поистине ослепительная.

Он не помнил, кто первым заговорил о её замужестве. Хотя нет, помнил. Всё началось с дурацкого спора, какой длины была её юбка в их первую встречу:

— Она едва прикрывала попу! Как вам в таких только разрешают ходить?

— Хватит преувеличивать! У нас форменные юбки почти до колена. И укорачивать нельзя.

— Ты могла её трансфигурировать на время обхода.

— Зачем?

— Ну, знаешь ли…

Она расхохоталась и рассказала, что персоналу больницы нельзя пользоваться вещами, сделанными с применением магии. Всё — от неудобных полотняных туфель на тонкой подошве до ярко-лимонных халатов — было сделано вручную или куплено у магглов.

— Никакой косметики, — усмехнулась она, проводя рукой по щеке, — никакой парфюмерии, никаких украшений.

Подёргала себя за мочки ушей с пухлыми розовыми дырочками для серёжек. Показала пустые руки. На нетронутой мягкой коже у основания безымянного пальца — ни мозоли, ни гладкой полоски.

— Так вот почему ты не носишь обручальное кольцо, — выпалил он.

И почти сразу ощутил прилив беспокойства и мучительное ощущение потери. Зря, зря, зря. Хоть опять прикусывай язык.

Невилл не умел считать её своей. Не получалось устроить скандал, надавить, заставить забыть о расписании и не ответить на сердитый, нетерпеливый звонок от мужа, торопливо осваивавшего маггловскую технику и помешанного на телефонах. Каждый день Невилл боялся, что, заглянув к ней в больницу под очередным выдуманным предлогом, наткнётся на добродушный, равнодушно-дружеский взгляд и удивлённое: «Привет, Невилл. А что ты здесь делаешь?»

Они встречались две недели. Неделю назад она простила ему первый поцелуй. Пять дней, как поцеловала в ответ — сама, когда он уже не надеялся, что у них хоть что-то получится. И три дня, как она оставила на его спине глубокие, саднившие царапины, не зажившие до сих пор, словно его тело хотело удержать доказательство невероятного: она была с ним.

Всё это время Невилл постоянно, непрерывно пытался забыть, словно вычёрпывая воду из дырявой лодки, что женщина, с которой он встречался, уже давно не носила девичью фамилию. Но ведь оставалось ещё и имя: Гермиона, просто Гермиона. Зачем ему что-то другое? Сон, который длится, только если крепко закрыть глаза. Ещё крепче.

И вот теперь его угораздило спросить её напрямую. Невилл почти видел, как она медленно качает головой, говорит будничным тоном «мне пора» или«я на минутку». В любом случае, в мыслях Невилла после этой фразы Гермиона уходила, захлопывала за собой дверь и больше никогда не появлялась в его жизни.

Но он снова ошибся. Она осталась. Окатила его тяжёлым и грустным взглядом и прошептала:

— Не только поэтому.

А потом начала рассказывать.

Глава №3.