Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
Добавить в моё избранное
76 мин, 36 сек 3346
А ещё он сам сделал чертежи на закладку новой колокольни, вечно возится рядом с лесами на починке старой церквушки, умеет объяснять то, что написано в умных книгах, и в ту же минуту громко бранится «сударь бездельник», когда выясняет, что непутёвый потомок — дитя романа с молодой селянкой, симпатичной, с круглыми ясными глазами и татуированными по плечи руками — прогуливает уроки. Посему Каку и не уверен, когда он восхищается отцом, а когда побаивается. А мама до сих пор читает с запинками, хоть и старается, пахнет выпечкой и цыплятами, стирает белые простыни и развешивает их на солнце, что-то вечно готовит и ругается с отцом, когда тот распекает сына за лень. «Родители все споры сами решат, — уверенно говорит отец. — Мать тебя любит, так и должно быть. Мать всякого ребёнка любит. А я тебя человеком сделаю. Понятно, сударь?»
Каку призадумывается, вспомнив этот разговор; нос предательски и щекотно чешется, и мальчик кое-как трётся им об своё же плечо.
Наверное, завтра всё-таки надо сходить в школу и извиниться перед учителем.
Гусь, воспользовавшись минутой спокойствия, мстительно, но не особо больно щиплет за палец.
Рэ на подмостках нет.
Как странно, думает Каку и снова чешет нос — старый Рэ ведь всегда возится на стройке внизу, — и чуть не соскальзывает со ступеньки, услышав издалека, со стороны закладываемого, ещё не залитого фундамента чей-то перепуганный вскрик. Женский.
Гусь тут же норовит ущипнуть заново и, высвободив крыло, больно хлещется и противно кричит.
— У, ирод!
Мальчик едва дотаскивает гуся до клети у кухарной, с боем впихивает его туда и хочет было окликнуть Молли — и замолкает, не успев толком открыть рот, и тут же срывается к стройке, откуда слышен уже не крик, а несколько голосов.
— Эй, держись, Молли!
— Главное, не паникуй там, а то осыплется!
— Сейчас вытащим!
— Папа! — приглядевшись, хрипло и отчаянно кричит Каку, срываясь в сип, не замечая, как и в какую секунду привычное «отец» сменилось другим коротким словом. — Па-а-апа!
Рэ хватает его за шиворот — так крепко и резко, что мальчишка чуть не задыхается, глотая воздух — и прижимает к себе.
— Не лезь туда! Песчаник сыпаться будет!
— Папа!
— Хватит орать! Сейчас он Молли вытащит и всё хорошо будет…
Каку немигающе смотрит — рыжего всегда видно за милю, — как рослый жилистый отец, сняв куртку и не раздумывая, лезет в вырытую яму песчаника, обвязавшись простым ремнём страховки, и брыкается всё слабее: Рэ, бывшему кузнецу, скоро седьмой десяток, но его руки по-прежнему крепче закалённой стали.
Здесь, на земле, Каку становится холоднее, чем на открытом ветру; мальчик, не сводя взгляда с места происшествия, до боли в пальцах вцепляется в локоть Рэ.
— А как это она?
— Полезла передать что-то брату, дура. Не дай бог, повредила что. Эй, не подумай, что больно жалко! Я просто мясо чужой готовки на работе не очень жрать хочу…
Локоть у Рэ, Каку хорошо это ощущает, трясётся, и пульс бьётся чаще, в ритм барабанным горохом сыплющимся сбивчивым словам; значит, переживает. «Сердце может много сказать, сударь. Стук крови — он враньё выдаст»…
— Всё с ними будет хорошо, — упрямо поджимает Каку губы. — Не трясись.
— Это где я трясусь, мелкий?
— Будет врать-то!
Отец подтягивается на локтях обратно на укрепления, морщась от тяжести — Молли, непривычно молчаливая и грязная, вцепилась прочно, — и почти стряхивает её с себя; у девушки дрожат губы, это даже издалека видно, и, кажется, колено не в порядке — толком не может стоять, кое-как отхрамывает на траву и почти сразу без сил оседает, — и лишь тогда срывается во всхлипы и плач.
Лазарь забирает у кого-то свою куртку, накидывает Молли на плечи и, наклонившись, что-то ей говорит негромко, и Рэ наконец-то отпускает Каку от себя, и отворачивается, протирая немытыми пальцами глаза.
Каку дожидается, когда отец перестанет говорить, а люди отойдут, и, подбежав, виснет на его поясе.
— Пап…
— Вы опять прогуляли школу, сударь? — слышится привычно строгий тон.
— Пап, — шмыгает Каку носом и утыкается в знакомый, пропахший рутой и свежим деревом — деревенские запахи, ничем не вытравливаемые — чёрный свитер.
Лазарь, помедлив секунду-другую, бережно гладит Каку по голове, такой же выгоревшей в огненную рыжину.
— Гляди, сам так не свались. На людях только восточные язычники храмы возводят.
Каку кивает и, выдохнув, улыбается, зарываясь-проваливаясь в тёплый знакомый запах.
— Не вытащить уже. Не дотянемся, — тяжело глядит рабочий в разверстую распорками рану приморской земли — будущий фундамент нового дока, седьмого. — Там не гравий сейчас — каша морская…
— Андреа! — чуть не рыдает второй, бессознательно мнущий в руках, прижимающий к груди оборванный чужой, никого именно сейчас не спасший ремень страховки.
Каку призадумывается, вспомнив этот разговор; нос предательски и щекотно чешется, и мальчик кое-как трётся им об своё же плечо.
Наверное, завтра всё-таки надо сходить в школу и извиниться перед учителем.
Гусь, воспользовавшись минутой спокойствия, мстительно, но не особо больно щиплет за палец.
Рэ на подмостках нет.
Как странно, думает Каку и снова чешет нос — старый Рэ ведь всегда возится на стройке внизу, — и чуть не соскальзывает со ступеньки, услышав издалека, со стороны закладываемого, ещё не залитого фундамента чей-то перепуганный вскрик. Женский.
Гусь тут же норовит ущипнуть заново и, высвободив крыло, больно хлещется и противно кричит.
— У, ирод!
Мальчик едва дотаскивает гуся до клети у кухарной, с боем впихивает его туда и хочет было окликнуть Молли — и замолкает, не успев толком открыть рот, и тут же срывается к стройке, откуда слышен уже не крик, а несколько голосов.
— Эй, держись, Молли!
— Главное, не паникуй там, а то осыплется!
— Сейчас вытащим!
— Папа! — приглядевшись, хрипло и отчаянно кричит Каку, срываясь в сип, не замечая, как и в какую секунду привычное «отец» сменилось другим коротким словом. — Па-а-апа!
Рэ хватает его за шиворот — так крепко и резко, что мальчишка чуть не задыхается, глотая воздух — и прижимает к себе.
— Не лезь туда! Песчаник сыпаться будет!
— Папа!
— Хватит орать! Сейчас он Молли вытащит и всё хорошо будет…
Каку немигающе смотрит — рыжего всегда видно за милю, — как рослый жилистый отец, сняв куртку и не раздумывая, лезет в вырытую яму песчаника, обвязавшись простым ремнём страховки, и брыкается всё слабее: Рэ, бывшему кузнецу, скоро седьмой десяток, но его руки по-прежнему крепче закалённой стали.
Здесь, на земле, Каку становится холоднее, чем на открытом ветру; мальчик, не сводя взгляда с места происшествия, до боли в пальцах вцепляется в локоть Рэ.
— А как это она?
— Полезла передать что-то брату, дура. Не дай бог, повредила что. Эй, не подумай, что больно жалко! Я просто мясо чужой готовки на работе не очень жрать хочу…
Локоть у Рэ, Каку хорошо это ощущает, трясётся, и пульс бьётся чаще, в ритм барабанным горохом сыплющимся сбивчивым словам; значит, переживает. «Сердце может много сказать, сударь. Стук крови — он враньё выдаст»…
— Всё с ними будет хорошо, — упрямо поджимает Каку губы. — Не трясись.
— Это где я трясусь, мелкий?
— Будет врать-то!
Отец подтягивается на локтях обратно на укрепления, морщась от тяжести — Молли, непривычно молчаливая и грязная, вцепилась прочно, — и почти стряхивает её с себя; у девушки дрожат губы, это даже издалека видно, и, кажется, колено не в порядке — толком не может стоять, кое-как отхрамывает на траву и почти сразу без сил оседает, — и лишь тогда срывается во всхлипы и плач.
Лазарь забирает у кого-то свою куртку, накидывает Молли на плечи и, наклонившись, что-то ей говорит негромко, и Рэ наконец-то отпускает Каку от себя, и отворачивается, протирая немытыми пальцами глаза.
Каку дожидается, когда отец перестанет говорить, а люди отойдут, и, подбежав, виснет на его поясе.
— Пап…
— Вы опять прогуляли школу, сударь? — слышится привычно строгий тон.
— Пап, — шмыгает Каку носом и утыкается в знакомый, пропахший рутой и свежим деревом — деревенские запахи, ничем не вытравливаемые — чёрный свитер.
Лазарь, помедлив секунду-другую, бережно гладит Каку по голове, такой же выгоревшей в огненную рыжину.
— Гляди, сам так не свались. На людях только восточные язычники храмы возводят.
Каку кивает и, выдохнув, улыбается, зарываясь-проваливаясь в тёплый знакомый запах.
— Не вытащить уже. Не дотянемся, — тяжело глядит рабочий в разверстую распорками рану приморской земли — будущий фундамент нового дока, седьмого. — Там не гравий сейчас — каша морская…
— Андреа! — чуть не рыдает второй, бессознательно мнущий в руках, прижимающий к груди оборванный чужой, никого именно сейчас не спасший ремень страховки.
Страница 10 из 22
