Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
Добавить в моё избранное
76 мин, 36 сек 3347
— Может, ещё попытаемся? У него же сёстры!
— Идиот! Сам завязнешь да задохнёшься!
Тихий, всегда дружелюбный и улыбчивый подмастерье Каку, безродный юноша с круглыми чистыми глазами и — никто здесь ни духом, ни сном не знает — с глубоко запрятанным паспортом агента для особых поручений, пока ещё неловко долговязый — летом исполнится только девятнадцать — и солнечно-рыжий, беззвучно, одними запекшимися губами читает крепко засевшую на языке ирландскую молитву и крестится, закрывая глаза.
А в голове всплывает всхлипывающая, перепуганная Молли, грязная от песка и укутанная в отцовскую куртку, и в нёбо скребётся, кровит, стекает по горлу длинное нездешнее слово для страшного варварского обряда.
Хитобашира.
— Раско, так у тебя мальчишка или девка?
Маму Калифа почти не помнит — да и что там упомнится, когда та не вернулась с работы однажды, оставив дочь на соседку, когда ей лет пять было? Только просвечивает в памяти: мать подхватывает крепко под руки и поднимает высоко, и сама смеётся чуть ли не громче. И у неё светлые волосы с карамельным отливом в пшеницу. Такие же, как и у Калифы.
Какие у отца волосы, сложно сказать: он с молодости совсем седой. Приложило как-то взрывом, оглушило на неделю и весь цвет с головы выпило, до последней пряди. Раско Ибсен высокий — задевает косяк, — осанистый и совсем уже не молодой, ходит не быстро, по профессиональной привычке тихо, хромая немного — пуля в жиле пополам с гибелью красавицы жены, тоже «пинка», окончательно оборвала работу, и нос у него острый тоже.
Калифа не печалится — ей и отца хватает. Когда мама не вернулась после задания, она поплакала и отвлеклась на игрушки, соседка Ингва всё что-то звонила, вздыхала и плакала — а потом вышла и через полчаса вернулась с отцом, велела собираться и в последний раз шапку поправить помогла. А отец взял дочь на руки, через неделю перевёз с чемоданами в тихий пригород, навесил железную кованую калитку и отвёл Калифу к цирюльнику.
— Острижёте? Мне чесать несподручно, рука больная, а она мала ещё.
— Девочка же. — Цирюльник, лысеющий полный бюргер, не без сожаления развязывает плохо повязанную ленту, а Калифа молчит и круглыми глазами рассматривает блестящие инструменты. Интересно-то как. — Да и волосы вон какие красивые.
— Все дети одинаково по деревьям лазают. Захочет, так вырастет и отрастит. Держать не буду.
Жалко Калифе локонов было сначала, а потом привыкла — зато шее и ушам прохладно. А про платья само собой как-то забылось: в шортах бегать и прыгать куда удобнее.
Ибсены живут тихо — никто здесь ни сном, ни духом о тридцатилетней работе Раско в небезызвестном детективном агентстве Пинкертона; для всех соседей — семья как семья, не особенно, кажется, в прошлом счастливая, немолодой вдовый отец, часто с тростью из-за хромоты, и поздняя бойкая дочка, очень похожая на него и остриженная под мальчишку. Отец получает хорошую пенсию по инвалидности на службе, разводит цветы и иногда ходит на почту — пообщаться и помочь с сортировкой, а после этого всегда встречает дочь у муниципальной маленькой школы и несёт её домой на плечах. Обычная семья.
Только Калифе иногда скучновато, когда отец по выходным спит до полудня.
Калифа звонко чихает от пушистого шарфа и боли в горле, близоруко — семейная слабость — щурится на солнце, тайком ослабляет повязку: что за дурость, в шарф горло заматывать весной, — и вытягивает ноги со ступенек холодного крыльца: скучно.
Калифе почти восемь лет, и она впервые заболела, да так, что папа полночи бегал то развести в кипячёной воде лекарство, то заварить траву, а потом утром позвал-таки фельдшера (невелика задача, тот и живёт недалеко) и, узнав про простуду, поставил ультиматум. «В школу не пойдёшь. Ни сегодня, ни завтра, ни вовсе до воскресенья».
Вроде и хорошо, что дома можно побыть, только тоскливо, хоть плачь. Есть не хочется, играть наскучило, книжки из библиотеки уже прочитаны, а на улицу — только вот так вот выходи, никак иначе.
А пойдёшь домой, так отец отправит спать. Надоело.
Калифа зевает во весь рот.
— Ну и какого чёрта здесь нет никакого транспорта и номеров?! Твою мать, что за дыра! — Кто-то с явной злостью пинает калитку и тут же вскрикивает. — Ауч!
Девочка шустро вскакивает и настороженно смотрит в сторону шума: к калитке с абсолютно хозяйским видом, не глядя в сторону дверей, прислоняется какой-то чужой лохматый тип в пальто и вытягивает зубами сигарету из пачки.
Калифа никого не боится.
— Пошёл вон!
— Э?
Чужак, бледный и наглый, явно не особо выспавшийся, с расстёгнутым воротом пальто, незажжённой сигаретой во рту и дорожной сумкой через плечо, прячет начатую пачку в карман и с наигранным удивлением смотрит на маленького охранника поверх ограды.
— Идиот! Сам завязнешь да задохнёшься!
Тихий, всегда дружелюбный и улыбчивый подмастерье Каку, безродный юноша с круглыми чистыми глазами и — никто здесь ни духом, ни сном не знает — с глубоко запрятанным паспортом агента для особых поручений, пока ещё неловко долговязый — летом исполнится только девятнадцать — и солнечно-рыжий, беззвучно, одними запекшимися губами читает крепко засевшую на языке ирландскую молитву и крестится, закрывая глаза.
А в голове всплывает всхлипывающая, перепуганная Молли, грязная от песка и укутанная в отцовскую куртку, и в нёбо скребётся, кровит, стекает по горлу длинное нездешнее слово для страшного варварского обряда.
Хитобашира.
Младшая сестра
Калифа Ибсен — наполовину сирота.— Раско, так у тебя мальчишка или девка?
Маму Калифа почти не помнит — да и что там упомнится, когда та не вернулась с работы однажды, оставив дочь на соседку, когда ей лет пять было? Только просвечивает в памяти: мать подхватывает крепко под руки и поднимает высоко, и сама смеётся чуть ли не громче. И у неё светлые волосы с карамельным отливом в пшеницу. Такие же, как и у Калифы.
Какие у отца волосы, сложно сказать: он с молодости совсем седой. Приложило как-то взрывом, оглушило на неделю и весь цвет с головы выпило, до последней пряди. Раско Ибсен высокий — задевает косяк, — осанистый и совсем уже не молодой, ходит не быстро, по профессиональной привычке тихо, хромая немного — пуля в жиле пополам с гибелью красавицы жены, тоже «пинка», окончательно оборвала работу, и нос у него острый тоже.
Калифа не печалится — ей и отца хватает. Когда мама не вернулась после задания, она поплакала и отвлеклась на игрушки, соседка Ингва всё что-то звонила, вздыхала и плакала — а потом вышла и через полчаса вернулась с отцом, велела собираться и в последний раз шапку поправить помогла. А отец взял дочь на руки, через неделю перевёз с чемоданами в тихий пригород, навесил железную кованую калитку и отвёл Калифу к цирюльнику.
— Острижёте? Мне чесать несподручно, рука больная, а она мала ещё.
— Девочка же. — Цирюльник, лысеющий полный бюргер, не без сожаления развязывает плохо повязанную ленту, а Калифа молчит и круглыми глазами рассматривает блестящие инструменты. Интересно-то как. — Да и волосы вон какие красивые.
— Все дети одинаково по деревьям лазают. Захочет, так вырастет и отрастит. Держать не буду.
Жалко Калифе локонов было сначала, а потом привыкла — зато шее и ушам прохладно. А про платья само собой как-то забылось: в шортах бегать и прыгать куда удобнее.
Ибсены живут тихо — никто здесь ни сном, ни духом о тридцатилетней работе Раско в небезызвестном детективном агентстве Пинкертона; для всех соседей — семья как семья, не особенно, кажется, в прошлом счастливая, немолодой вдовый отец, часто с тростью из-за хромоты, и поздняя бойкая дочка, очень похожая на него и остриженная под мальчишку. Отец получает хорошую пенсию по инвалидности на службе, разводит цветы и иногда ходит на почту — пообщаться и помочь с сортировкой, а после этого всегда встречает дочь у муниципальной маленькой школы и несёт её домой на плечах. Обычная семья.
Только Калифе иногда скучновато, когда отец по выходным спит до полудня.
Калифа звонко чихает от пушистого шарфа и боли в горле, близоруко — семейная слабость — щурится на солнце, тайком ослабляет повязку: что за дурость, в шарф горло заматывать весной, — и вытягивает ноги со ступенек холодного крыльца: скучно.
Калифе почти восемь лет, и она впервые заболела, да так, что папа полночи бегал то развести в кипячёной воде лекарство, то заварить траву, а потом утром позвал-таки фельдшера (невелика задача, тот и живёт недалеко) и, узнав про простуду, поставил ультиматум. «В школу не пойдёшь. Ни сегодня, ни завтра, ни вовсе до воскресенья».
Вроде и хорошо, что дома можно побыть, только тоскливо, хоть плачь. Есть не хочется, играть наскучило, книжки из библиотеки уже прочитаны, а на улицу — только вот так вот выходи, никак иначе.
А пойдёшь домой, так отец отправит спать. Надоело.
Калифа зевает во весь рот.
— Ну и какого чёрта здесь нет никакого транспорта и номеров?! Твою мать, что за дыра! — Кто-то с явной злостью пинает калитку и тут же вскрикивает. — Ауч!
Девочка шустро вскакивает и настороженно смотрит в сторону шума: к калитке с абсолютно хозяйским видом, не глядя в сторону дверей, прислоняется какой-то чужой лохматый тип в пальто и вытягивает зубами сигарету из пачки.
Калифа никого не боится.
— Пошёл вон!
— Э?
Чужак, бледный и наглый, явно не особо выспавшийся, с расстёгнутым воротом пальто, незажжённой сигаретой во рту и дорожной сумкой через плечо, прячет начатую пачку в карман и с наигранным удивлением смотрит на маленького охранника поверх ограды.
Страница 11 из 22
