Кукушкины дети

— О, привет. Конфет не дам.

Калифа упрямо подходит ещё ближе — так, чтоб на всякий случай успеть отбежать или заорать — и безуспешно пытается пнуть чужого человека сквозь прутья калитки под колено.

— Эй, потише! Даже не курю, малолетка!

— Нельзя калитку пинать!

— Да завались уже! — Незваный прохожий уже явно переползает на взвод. — Я родственника ищу!

— У папы никого нет. Только я. Пошёл вон!

— Что за шум?

Калифа радостно оглядывается и, успев показать сопернику язык, в одну или две секунды молнией оказывается в обнимку с ногой папы и торжествующе задирает подбородок — лишь затем, чтобы потом озадаченно хлопать глазами.

Чужак, сунув руки в карманы и заметно ссутулясь, устало и прямо смотрит на отца, а тот — на него с абсолютно идентичным жестом рук, но держится прямо и разглядывает с явным интересом, и, судя по беззвучно чему-то сказанному, будто пробует на вкус какое-то невысказанное слово.

— Куда летит чёрный голубь? — хрипло спрашивает пришедший, щуря серые глаза.

— На север к проливу, — отвечает отец без раздумий и треплет дочь по голове. — Добрый день, Спандам.

— Здравствуйте, Раско. — Гость — кажется, теперь он находится именно в этом разряде — обвиняюще тычет в сторону Калифы: сбитая с толку, девочка отвлекается на его кожаные перчатки. «Хочу такие, когда вырасту». — Ваш шкет ведёт себя дико!

— Хорошо, но это девочка…

— Э-э?

— И номер дома, если что, на боковой стороне стены. Очки закажи.

— А вы уверены, — видно, этот вопрос явно интересует сильнее остального, — что это девочка?

Калифа обиженно дуется, а отец смеётся даже, отцепляет дочку от себя и, сняв с крючка ключи, отпирает калитку, впуская его во двор.

— Точно, точно. Калифа, поставь-ка чайник!

— И буду рад, если у вас найдётся пожрать, — бросает тот, снимая сумку с плеча.

Девочка успевает рассмотреть: Спандам ростом немногим выше плеча папы. И совсем молодой.

Вечером, когда темнеет, отец отправляет её спать рано, даже не дав посмотреть прогноз погоды за новостями, а Калифа не особо противится — ничего страшного, можно будет послушать утром по радио, но украдкой заглядывает на кухню, когда бежит за полотенцем и умываться: молодой неласковый гость разглядывает занавески, разок прикладывается к фляге и без пальто и тяжёлых ботинок выглядит в свете кухонной лампы ещё худее и бледнее, а правый локоть в сгибе у него перевязан.

Через стену кухонные разговоры — долгие, уже за окном погас на углу старинный газовый фонарь — слышны не больно-то хорошо, да и девочка не особо вслушивается, рассеянно считая по привычке чёрных баранов: кажется, отец разговаривает с чужаком о своей старой работе и каких-то взрослых делах, судя по слабому запаху, кто-то из них курит — явно не папа, у него не такой ядрёный и наверняка не особо дорогой табак, а пару раз гость повышает голос — явно нервничает, и тогда отец говорит спокойнее и чуть тише прежнего.

И только одно Калифа слышит отчётливо — неожиданно для самой себя.

— Старик Спандайн скоро тоже подаёт в отставку. — Что это за старик, девочка не знает.

— Туда и дорога. Может, вспомнит, каково это — говорить с нормальными людьми.

— Всё ещё не общаешься с ним? Он всё-таки твой отец.

— Издеваешься? После того, как он меня бил? Да пошёл он… — И — особенно резко слышится — молодой гость сплёвывает грязное уличное ругательство.

Они говорят ещё о чём-то, а Калифа, забыв про барашков, лежит, свернувшись клубком под просторным пуховым одеялом, молча смотрит в стену и слышит в голове эти фразы — снова, снова и снова: как так можно, чтоб не любить отца, искренне удивляется девочка. Ответа не находится, и сон накрывает, укутывает и тянет далеко-далеко, в бессонную уютную бездну.

Наутро Калифа просыпается поздно: за окном проглядывает скупое весеннее солнце, в доме тихо, а на кухне, ещё хранящей чужое тепло и запах сигарет, отец ест бутерброды и читает газету.

— Папа, а кто был дядя? — Калифа ловко ворует один и, чуть не пролив молоко, залезает на стул с ногами.

— Да так. — Отец, судя по задумчивому взгляду, не больно вчитывается в длинную, уж наверняка нудную статью. — По работе. Переночевать остановился, рано утром ушёл. Ты спала ещё.

— Ух.

Девочка молча жуёт бутерброд с солоноватым мягким сыром, роняя крошки на стол, пока не просыпается окончательно и не вспоминает вчерашний, припрятанный получше вопрос.

— Папа, а почему он был такой бледный?

Отец, не снимая привычных очков в металлической оправе, устало трёт тонкими пальцами глаза под стёклами.

— Болеет он, доченька. Анемия.

Калифа уже на второй-третий его визит делает вывод: Спандам не бог весть хороший помощник — всякий раз, когда девочка пинками загоняет его помочь ей резать в сушку мелкие бледные яблоки, умудряется громко что-то ей доказывать или порезать себе палец — и совершенно невыносимый собеседник, но на удивление удобный сосед.