Кукушкины дети

Он моет посуду, никогда не шумит после отбоя — максимум может вписаться лбом в дверь, когда ползёт ночью пить, — и редко заставляет хозяина беспокоиться о себе. Раско только встаёт и идёт на кухню за молочным чаем, а гость, уже в пальто и ботинках, сидит на сумке, ест бутерброд и молча ждёт, когда хозяин дома отопрёт дверь — чтобы, так и не попрощавшись с его дочерью до следующего визита, сорваться незнамо на сколько и невесть в какой омут.

Спандам Грейджой из агентства Пинкертона для маленькой семьи Ибсен — непонятно кто, неуклюжее громкое отклонение в привычной размеренной жизни; он появляется редко, ест что попало, убегает внезапно, и это всех троих почти устраивает.

Дождливым летом — Калифе лет одиннадцать, — Спандам заявляется ещё внезапнее обыкновенного (отца дома нет, уехал в город до вечера) совершенно счастливый, без пальто и рабочей сумки, только со старым рюкзаком, и, поманив пальцем, со счастливым видом вынимает из расстёгнутого кармана билеты — рейсовые и ещё другие, по две пары.

— Глянь! Давай в Осло на завтра. Финальный футбольный матч в шесть. Я выходные себе выбил.

— Отец в городе, надо ещё наверняка спросить, — серьёзно напоминает Калифа.

— Тц! — Спандам, швырнув рюкзак на скамью, зевает и чешет шрам на виске. — Дай пожрать и выпить. Автобус на полночь.

Вот только не удаётся Калифе ни отца спросить, ни сгонять на трибуну под камеры и вопль болельщиков — не проходит и двух часов, как подскакивает жар и скручивает живот, ещё со вчерашнего дня болевший — аппендицит: девочка лежит с температурой и чуть не воет, поджав ноги, и старается не думать, что бы случилось, не заедь чужой по крови человек так внезапно, а Спандам грязно ругается по матери, проверяет у неё температуру, звонит в больницу, орёт в телефон, выкуривает в окно полпачки каких-то ужасных сигарет, чуть не сжигает по обыкновению своему чайник и почти не выходит из её комнаты, еле дожидается скорой, застрявшей перед аварией на развилке, почти обрывает трубку отцу — и прямо с порога муниципальной больницы за полчаса до своего рейса дёргает на вокзал.

Успевает.

Калифа лучше всех знает; недознакомый, недобрат не останавливается после в их пригороде, сразу почти возвращается на работу — но прямо из Осло, по дате видно, присылает на адрес больницы, на фамилию Ибсен фотографии, одну смазанную немного, и сложенное вчетверо письмо — записку уж скорее, пара слов карандашом на листке из блокнота.

«Выздоравливай, красотка. Больницы то ещё дерьмо».

Локоть болит от катетера, живот ноет, а Калифа сидит на койке, смаргивает слёзы неудавшегося счастья, шмыгает носом и улыбается.

Хорошо знает: из Стокгольма прямиком в Осло, без заезда в пригород к югу, добираться куда дешевле.

«Где ты, где ты?» — бегает Калифа после ужина, на котором гость даже не досидел толком до чая; мне так хочется рассказать ещё и тебе, как мы ставили«Гамлета» Шекспира.

Спандам, непривычно тихий, сидит на бетонном заборе в незастёгнутом пальто и, ссутулясь и вытянув ноги, хмуро и размеренно курит в наветренную сторону. Непривычно видеть его таким: в прошлый раз он почти шутил и много рассказывал о дурацких случаях на госслужбе, да и на второй день дома не ночевал, — рослая красавица Грета, дочь аптекаря, краснела и смеялась, когда Спандам ловко перехватил её запястье над прилавком и галантно поцеловал пальцы, а сам он тем же вечером, потянув Калифу за щеку, певуче сообщил, что его ждёт срочная работа.

— Дай попробовать. — Калифа ловко подтягивается на локтях и, привычно закинув ногу — всё-таки в штанах это удобно — залезает усесться рядом.

Спандам смотрит свысока и отворачивается, затягиваясь особенно долго и явно раздражённо; обычно он не курит часто — только когда его что-то беспокоит, и Калифа уже давно знает, что выспрашивать у него причину — всё одно что швырять в бетонную стену высушенный горох.

— Не дам. Иди пей сок.

— Ну, пожалуйста!

— Мала ещё курить.

Калифе обидно: ей почти четырнадцать. Скоро будет ровно в два раза младше.

— Один разок!

— Какого чёрта всем малолеткам так хочется курить? — Спандам закатывает глаза с видом человека, посаженного присматривать за вечно орущим ребёнком.

— Это выглядит круто.

— Это не круто. От сигарет болит голова.

— А почему тогда ты куришь?

— Потому что жизнь — дерьмо.

Калифа удручённо опускает голову после настолько исчерпывающего ответа.

— Ну, раз так хочешь, один раз дам затянуться. Только учти, тебе не понравится.

Девчонку уже прочно разбирает задор, и она ловко ворует сигарету и лезет за зажигалкой.

— И пускай!