Кукушкины дети

Спандам подозрительно долго не язвит и даже не пытается что-то сказать — просто смотрит с очень заинтересованным видом, щуря тёмные серые глаза; Калифа хмурится, чиркая металлической крышкой и пытаясь понять, что же случится — но теряет это из виду, когда, задохнувшись торопливым глотком кислого и невероятно противного дыма, жалко и долго кашляет, чуть не сверзившись на траву, — до выступающих слёз, и откуда-то издалека ощущает, что её хлопают по спине — сбивают кашель — и громко, до обидного торжествующе, почти противно хохочут.

— А я говорил? Говорил?

Калифа открывает рот — хотя бы выругаться, и перед глазами подозрительно уверенно плывёт вверх улица.

Девочка лежит на спине на ребре забора, свесив руки и устроив голову на не больно удобном жёстком колене, и смотрит, как в небе трассируют ласточки, а Спандам курит дальше, щурясь на малиново-алый закат за крышами, кроваво-черными в старой черепице.

— Такая гадость.

— Не зарекайся. Может, когда-то потом так станет, что тебе это даже понравится.

— И чего ты запрещал сейчас? — Калифа закрывает глаза: чириканье ласточек и чужое сердцебиение рядом клонят в покой.

— Потому что нехрен тебе портить себя сейчас. Жизнь испортит.

— А тебя она испортила?

Спандам, не дозатянувшись пару раз, тушит тлеющий конец немытыми пальцами.

— А что, не видно?

Новый начальник уже не смотрит на неё — сгребает со стола судебные отчёты, наспех просматривает и, плюнув, кидает обратно.

— Ай, надоело. Опять отчитываться, мать вашу.

Калифа, мокрая от дождя и уставшая, садится на приставленный к стене кожаный чемодан, поставленный на ребро, и не без огромного облегчения стягивает туфли, — чёртовы каблуки.

— Ты, выходит, здесь прямо с поезда?

— Ага. Имею право.

— Ни хрена ты тут не имеешь. Завтра вымоешь башку, придёшь сюда как положено и отчитаешься о регистрации. — Спандам, бледный и худой, как и раньше — только правое плечо чуть заметно выше, а синяки под глазами темнеют ещё явственнее, — сидит на столе с сигаретой во рту и сосредоточенно чиркает спичкой по отсыревшему коробку. — Чёртовы окна. Чёртов Стокгольм. Я так скоро схвачу артрит.

— Даже если учесть, как давно мы знакомы?

— Даже это. — Спандам щурится и, наконец подпалив сигарету, смотрит на неё — так, будто ощупывает сквозь рентген. — Мы — «пинки». Особое отделение. Нам же будет легче, если выбросим лишнее за предел кабинета.

— Ты не изменился.

— Уже стар меняться.

— Тебе же только тридцать три.

Спандам со злостью затягивается — так, что чуть не срывается в хриплый кашель.

— Заткнись. Никаких «ты» в отделении агентства. Никаких«помнишь». Всё оставляем за стенами. Отец что, не объяснял?

— Объяснял, сэр. — Калифа, вытянув ноги, облокачивается на стену: отец не просто объяснял, отец просил передумать — не раз и не два, долго, убедительно, громко почти. Мол, не дело это для женских рук — ловить предателей и убийц.

— Вот и договорились.

— Сэр, вы так и не вернули мне приставку. И в последний приезд — три года тому — обозвали меня шкетом. Жду объяснений.

— А как же тот апельсин, который ты стянула перед ужином, а я промолчал? Он, кстати, был мой.

— Ну-у… — Калифа старательно протирает очки и смотрит в сторону.

Спандам тушит сигарету об пепельницу не глядя и глотает пополам с дымом смешок.

— У тебя ведь такая хорошая память, сестрёнка.

Сила

— Да, влип ты по уши.

— Спасибо за напоминание, — хрипло и равнодушно говорит Луччи, облизывая пересохшие губы. — Ты пришёл читать мне нотации?

— Гадкий мальчишка. Я, если хочешь знать, из-за тебя из штаба сорвался. — Спандам, раздражённо вздохнув, перебирает пальцами — признак подавленной нервозности, — явно не собираясь сокращать расстояние. — Не хочешь обратиться к начальнику повежливее?

— Никакой ты мне не начальник. Я всего лишь заменяю сейчас в твоём отделе покойного старика Фанкфрида.

Развязавшиеся волосы щекочут шею и лоб.

Луччи молча смотрит на руки — не хочется смотреть в эти серые глаза снизу вверх: одна кисть перевязана с антисептиком, рассадил об канат до крови, и дрожи, сменившейся на молчаливое выжидание — туда, быстрее, на ринг, за синяками, за кровью из носа, за хрустом костей, за знанием того, что ты живой, а не тупая выученная машина из плоти и крови, — уже давно нет.

Хаттори, вечно чистый, хлопая снежно-белыми крыльями, беспечно впархивает в приоткрытую дверь и, что-то дружелюбно проурчав, привычно садится на смуглое запястье.

— Хреновый из тебя разведчик. Как ты влип в историю с вольной борьбой на ринге?

— Побил одного на улице рядом. — Луччи не глядя пальцем чешет голубю шейку. — Позвали. Дали денег. Понравилось.

— Болван.