Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
Добавить в моё избранное
76 мин, 36 сек 3359
— Начальник, длинно выдохнув, раздражённо запускает худые пальцы в воротник, теребя застёжку. — Ты доигрался. Этим вечером идёшь против Минотавра.
Луччи вспоминает всё, что слышал о противнике — говорят, тот выше на полголовы и много тяжелее, снова лижет губы — во рту тоже сухо и жарко, — и знает: улыбнулся бы, кабы умел, радостно.
Да только не умеет радоваться. Не получается. Будто ущербный какой-то.
Молодой агент Роб Луччи, ещё нет двадцати лет за плечами — крепкий, здоровый, закалённый, хоть сутки на холоде проспать, хоть задавить в стол до хруста чей-то кулак — ненавидит неполноценных людей: человек против него десятью годами старше, много слабее и с рождения болен малокровием — оба хорошо знают это, хватит пары секунд, одной руки и одного сжатия, чтоб оборвать дыхание, — но этот человек сейчас решает — и это тоже знают они двое: тот, кто плывёт по течению, и тот, кто его ломает.
Какое же это счастье — не ради, а для. Не ради общего блага, а для самого себя — сочно разворотить чью-то скулу под вой, внутренний всплеск удовлетворённого наслаждения и крики людей за полосой ограды.
Пускай это и так скоротечно, лишь развлечение, поддержание легенды на положении шпиона.
— Побью его, — напевно тянет Луччи, скаля зубы. — Да, точно. Сломаю все рёбра.
Хаттори слетает с плеча и перекочёвывает на дверь — чистить пёрышки.
— Ах, смешно. — Спандам не улыбается. — Ну, я лично взгляну на это. Почти все ставят не на твой выигрыш, знаешь это?
— Что значит — «почти»?
— Это значит, что я поставил на твой выигрыш.
— Настолько мне веришь, что ль?
— Нет. Просто это выйдет дороже.
Прежде Луччи бы еле удержался, чтобы не выплюнуть грязное обидное оскорбление, да только сейчас предвкушение ночного боя на душном ринге, невиданно тяжкого, способного разогнать застоявшуюся кровь, застит глаза сильнее и ярче.
— Ладно. Я поставил на твою жизнь.
— Кто ты вообще, чтоб так решать? — Руки на автомате с хрустом разминают ноющие костяшки. — Римский патриций в колизее? Я просто развлекаюсь.
— Я отвечаю за все твои цацки, учти. Можешь хоть свалиться там, вот только…
— Надоел! Иди к чертям. — Луччи сухо сплёвывает. — Я сам отвечу за свою голову, Грейджой. Здесь ты мне не хозяин.
Спандам улыбается — явно и торжествующе; через правый висок и край скулы ухмылку заметно кривят старые следы тонких шрамов.
— Я сейчас такой же зритель, как и вся эта распальцованная шваль. Если выживешь и положишь Минотавра на лопатки, я откажусь от выигрыша и возьму тебя.
Внутренняя струна обрывается, и Луччи недоуменно поднимает глаза — взглядом во взгляд.
— Что? Серьёзно?
— Или тебя изобьют до полусмерти, или будешь работать в моём отделе. Решай уже, Роб. Мне нужны такие, как ты.
Луччи закрывает воспалённые глаза: в голове сквозь багровый полусумрак и звенящую пустоту всплывает образ тёмного карпа, плывущего по дну реки против течения.
Вот только этот карп — не он.
— Раунд!
Медный звон вдирается в барабанные перепонки, щипучее освещение кусается и щекочет кожу, выступая потом и жаром, а вопль импровизированной арены вливает кипятком бурлящий адреналин, и Луччи, не глядя, пружиной кидается к противнику — Луччи не привык много думать во время боя, он давно живёт на инстинктах и — изредка, в той, другой и спокойной, невыносимо тихой жизни — мелких правилах, — и уворачивается от тяжёлого кулака, чтобы извернуться и, пропуская ещё удар и еле удерживаясь от порыва вонзить в так удобно подставившийся локоть зубы, попытаться заломать запястье — неудачно, рука соскальзывает, ещё один удар пропущен — и челюсть встречает слева четвёртый, на миг оглушая сознание болью.
Луччи сплёвывает кровь, наспех отирает локтем рот и, нырнув под замах — Минотавр при своём росте ловок, быстр в движении и мало оправдывает бойцовское прозвище, Роб ощущает себя дикой кошкой против мифического зверя, — механически и быстро ощупывает взглядом и наспех крутит в голове слабые места, пока тренированное, никогда не подводящее чуткое тело само реагирует захватом на захват, выгибаясь дочерна смуглой дугой моста и не желая коснуться лопатками ринга, а сердце стучит чаще: раз, два, три — пять — одиннадцать.
«Ахиллово сухожилие… шея… нет — лёгкое»…
— Минотавр! Минотавр!
— Эй, зверюга! — слышен сквозь хор отчаянный и злой, на сорванной ноте, почти насмешливый — и лишь двоим известно, к кому обращённый — окрик. — Грызи его!
Луччи хочет хохотать, запрокинув голову: подпольные бои в вольном стиле вовсе не обязывают его быть честным и не ломать чужие рёбра — но лишь снова сплёвывает кровью и, вывернувшись, скручивает железно жёсткое запястье, стремясь добраться до ахилловой жилы или солнечного сплетения.
Луччи вспоминает всё, что слышал о противнике — говорят, тот выше на полголовы и много тяжелее, снова лижет губы — во рту тоже сухо и жарко, — и знает: улыбнулся бы, кабы умел, радостно.
Да только не умеет радоваться. Не получается. Будто ущербный какой-то.
Молодой агент Роб Луччи, ещё нет двадцати лет за плечами — крепкий, здоровый, закалённый, хоть сутки на холоде проспать, хоть задавить в стол до хруста чей-то кулак — ненавидит неполноценных людей: человек против него десятью годами старше, много слабее и с рождения болен малокровием — оба хорошо знают это, хватит пары секунд, одной руки и одного сжатия, чтоб оборвать дыхание, — но этот человек сейчас решает — и это тоже знают они двое: тот, кто плывёт по течению, и тот, кто его ломает.
Какое же это счастье — не ради, а для. Не ради общего блага, а для самого себя — сочно разворотить чью-то скулу под вой, внутренний всплеск удовлетворённого наслаждения и крики людей за полосой ограды.
Пускай это и так скоротечно, лишь развлечение, поддержание легенды на положении шпиона.
— Побью его, — напевно тянет Луччи, скаля зубы. — Да, точно. Сломаю все рёбра.
Хаттори слетает с плеча и перекочёвывает на дверь — чистить пёрышки.
— Ах, смешно. — Спандам не улыбается. — Ну, я лично взгляну на это. Почти все ставят не на твой выигрыш, знаешь это?
— Что значит — «почти»?
— Это значит, что я поставил на твой выигрыш.
— Настолько мне веришь, что ль?
— Нет. Просто это выйдет дороже.
Прежде Луччи бы еле удержался, чтобы не выплюнуть грязное обидное оскорбление, да только сейчас предвкушение ночного боя на душном ринге, невиданно тяжкого, способного разогнать застоявшуюся кровь, застит глаза сильнее и ярче.
— Ладно. Я поставил на твою жизнь.
— Кто ты вообще, чтоб так решать? — Руки на автомате с хрустом разминают ноющие костяшки. — Римский патриций в колизее? Я просто развлекаюсь.
— Я отвечаю за все твои цацки, учти. Можешь хоть свалиться там, вот только…
— Надоел! Иди к чертям. — Луччи сухо сплёвывает. — Я сам отвечу за свою голову, Грейджой. Здесь ты мне не хозяин.
Спандам улыбается — явно и торжествующе; через правый висок и край скулы ухмылку заметно кривят старые следы тонких шрамов.
— Я сейчас такой же зритель, как и вся эта распальцованная шваль. Если выживешь и положишь Минотавра на лопатки, я откажусь от выигрыша и возьму тебя.
Внутренняя струна обрывается, и Луччи недоуменно поднимает глаза — взглядом во взгляд.
— Что? Серьёзно?
— Или тебя изобьют до полусмерти, или будешь работать в моём отделе. Решай уже, Роб. Мне нужны такие, как ты.
Луччи закрывает воспалённые глаза: в голове сквозь багровый полусумрак и звенящую пустоту всплывает образ тёмного карпа, плывущего по дну реки против течения.
Вот только этот карп — не он.
— Раунд!
Медный звон вдирается в барабанные перепонки, щипучее освещение кусается и щекочет кожу, выступая потом и жаром, а вопль импровизированной арены вливает кипятком бурлящий адреналин, и Луччи, не глядя, пружиной кидается к противнику — Луччи не привык много думать во время боя, он давно живёт на инстинктах и — изредка, в той, другой и спокойной, невыносимо тихой жизни — мелких правилах, — и уворачивается от тяжёлого кулака, чтобы извернуться и, пропуская ещё удар и еле удерживаясь от порыва вонзить в так удобно подставившийся локоть зубы, попытаться заломать запястье — неудачно, рука соскальзывает, ещё один удар пропущен — и челюсть встречает слева четвёртый, на миг оглушая сознание болью.
Луччи сплёвывает кровь, наспех отирает локтем рот и, нырнув под замах — Минотавр при своём росте ловок, быстр в движении и мало оправдывает бойцовское прозвище, Роб ощущает себя дикой кошкой против мифического зверя, — механически и быстро ощупывает взглядом и наспех крутит в голове слабые места, пока тренированное, никогда не подводящее чуткое тело само реагирует захватом на захват, выгибаясь дочерна смуглой дугой моста и не желая коснуться лопатками ринга, а сердце стучит чаще: раз, два, три — пять — одиннадцать.
«Ахиллово сухожилие… шея… нет — лёгкое»…
— Минотавр! Минотавр!
— Эй, зверюга! — слышен сквозь хор отчаянный и злой, на сорванной ноте, почти насмешливый — и лишь двоим известно, к кому обращённый — окрик. — Грызи его!
Луччи хочет хохотать, запрокинув голову: подпольные бои в вольном стиле вовсе не обязывают его быть честным и не ломать чужие рёбра — но лишь снова сплёвывает кровью и, вывернувшись, скручивает железно жёсткое запястье, стремясь добраться до ахилловой жилы или солнечного сплетения.
Страница 15 из 22
