Кукушкины дети

Вот тут Луччи дрался за новую красную йо-йо — и выиграл, вон там, кажется, впервые спрятался от Андерса пожевать настоящий моряцкий табак — самое главное местное искушение, у матросов в рыбацком порту, когда посылали за продуктами, выменивали на ворованный сахар — и чуть не подавился: кислый был, ужас. А здесь, возле кладовки, Джабуру как-то поймали и побили двое старших мальчишек — за воровство, тот, уличная душа, украл тогда у них пятнадцать крон; несильно, без крови, только парой синяков отделался, больше тычками и пинками прошлись для науки.

Эх, Джабура. За тем каштаном, как сейчас помнится, его однажды застукали с местной девчонкой, младшей дочкой бакалейщика. То самое дерево, на которое Луччи залез года в четыре, испугался, что опоздает на обед, и без единого писка сверзился с ветки прямо в куст черёмухи. А ещё здесь его как-то почти половину лета дразнил близорукий задира Свенс, сын погибшего военного журналиста: отбирал сумку с книжками, пихался локтем и некрасиво обзывался.

«Эй, черномазый! А правда, что ты невесть от кого под забором родился? Чего, язык съел?»

Луччи только забирал сумку обратно, отворачивался, задирал нос, жевал кислые сушёные яблочные дольки и молчал: больно много чести огрызаться, когда собака лает. Джабура однажды-таки услышал, безжалостно вытащил Свенса за ухо за ворота и отстегал его там ременным поясом, придерживая левой рукой свои штаны, — смачно, от души, до визгов и плача. А потом Луччи уже лично — и всё так же молча — заехал обидчику хорошо сложенным кулаком в глаз. И никто с тех пор к нему больше не приставал.

При виде молчаливого гостя в клетчато-синей рубашке Кет сначала неверяще щурится, потом ахает, чуть не роняет миску и порывается обнять; Луччи не обнимает крепко, но и не сопротивляется — только приходится чуть ссутулиться, чтоб было удобнее.

У Кет появились первые седые волосы в косе и залегли на переносице и под глазами тонкие морщинки.

— Какой ты стал взрослый. Прямо не верится. — Интересно, такое ли же у неё получается варенье из худых, вечно недозрелых северных яблок, думает Луччи, развязывая тяжело вьющиеся смоляные космы и глядя, как под лезвием финского ножа в её ловких руках проворно расплетается стружка прозрачной кожуры. — А был таким малышом. — Кет, шмыгнув веснушчатым носом, отирает тыльным запястьем мокрые глаза. — Ты сосал из грудей всё молоко и просил ещё, зараза.

— Все дети таковы, — равнодушно поводит Луччи плечами, устроившись головой на сложенных руках; столешница пахнет луком, деревом и неизменно холодной весной. — Плачут и жрут всего без остатка.

— Ты другой был, Роб. Кричал, когда больно было. Да и то не всегда. — Кет вытирает загорелые руки об клетчатый передник поверх вытертых джинсов. — Лучше бы просто ревел, право слово. Я со своими детьми иной раз так не маялась, как с тобой.

Кухня пропахла яблочным пивом, и здесь тепло и спокойно; Луччи исподлобья смотрит в окно, а Хаттори, по-хозяйски оглядевшись, уже клюёт на подоконнике крошки. Кет мимоходом ерошит гостя по голове, проходя к полке за ещё одним пакетом колотого сахара.

— Расскажи мне что-нибудь, Роб.

— Что? Я не знаю.

О чём рассказывать на приютской кухне, где пахнет жареным мясом, молоком и яблоками? О том, как в семнадцать лет его спину изувечили оружейным свинцом на задании — так, что она до сих пор болит, а сам он почти месяц не слезал с анальгетиков и похудел на двадцать пять, что ли, фунтов? О том, как липка, въедлива и горяча человеческая кровь — и своя, и чужая? Или — о том, как в неполные двадцать он по раннему марту целовался в финской риге с девушкой, так и не узнав её имени?

— Тебе в начале июня стукнуло двадцать пять. — Кет наливает зелёный чай; кружка та самая, деревянная со сколом, ещё больше потемневшая от времени. — Наверное, у тебя уже есть подружка.

Луччи всерьёз пытается нарисовать в голове особу женского пола — получается плохо, он мотает головой и морщится.

— Нет. От женщин одна морока.

— Всё такой же бука, — не без упрёка вздыхает кормилица.

— Мне одному хорошо. — Луччи, вытянув под столом ноги, по-кошачьи гибко потягивается.

— Тебе ещё жизнь строить, ты молодой.

— Разберусь, если придётся. Джабура объяснит.

Кет трёт нос и неодобрительно вздыхает.

— Право, с тобой на разговор надо брать клещи. Как твоя работа? Не гоняют?

— Гоняют, ну и что с того? Мне нравится. Через месяц командировка.

— Отдыхаешь, значит.

— Просто сегодня выходной.

— Хули-у-у-ур-р, — подтверждает Хаттори, важно прогуливаясь по столу.

— Только не говори, что это та самая птица, которую ты тогда приручил последней.

— А это и не она. Это Хаттори Шестнадцатый. Берегите хлеб и выпивку.

Рыжеватая молодая Линда, совсем чужая и незнакомая, что-то хлопочет рядом за стеной — кажется, чистит овощи на ужин, и Луччи снова видит будто впервые, что руки Кет выглядят на десять лет старше, чем её глаза.