Кукушкины дети

Надо помочь ей начистить картошки или ощипать мясо от перьев.

Наверху — слышно через открытое окно — шуршат и возятся, стараясь не шуметь в тихое время, дети.

— Сколько сейчас тут сирот из военных семей?

— Тридцать восемь только. И опять всё больше мальчишки. Вы наше проклятье, оглоеды, — почти смеётся Кет. — Ли-инда! Забери-ка свой драгоценный нож!

Намного, намного меньше, чем двадцать с лишним лет назад, когда страну обжигали конфликты, голод и эпидемия.

— Это хорошо, — негромко говорит Луччи и, закрыв глаза, пьёт из кружки. — Это действительно хорошо.

Хаттори, распушив перья, громко воркует, превратившись в довольный белый шарик.

— Отпустил свои лохмы?

— Да, и плевать. Мне так нравится.

— Тебе идёт, Роб. Правда. — Кет снова гладит его по голове — не ерошит уже, трогает бережно. — Не стригись.

Несладкий чай пахнет летом и яблоками.

То, что останется

Сунув руки в карманы и тяжело запрокинув голову, Бруно задумчиво и отстранённо рассматривает в многоугольнике городского неба чижей, пока юный коллега долго, мучительно и болезненно прощается с небогатым содержимым своего желудка на углу.

— Ты как?

Каку, неестественно зелёный — в сочетании с солнечно рыжим ёжиком коротко обрезанных волос ещё явственнее видно, — косится через плечо, через силу кивает и снова беспомощно складывается пополам; Бруно, вздохнув, лезет в карман куртки — за флягой.

— Тебе ж тошнить нечем. Не ел толком. Как это так?

— А я бог, чтобы это знать? — хрипит через силу Каку, оседая на землю, и вытирает рот рукавом.

— И то верно… — Бруно, щурясь, встряхивает флягу: она уже пуста больше чем на две трети. — Хочешь? Крепкое, из Франции.

— Не-е… Нельзя мне нынче. Постный день.

— Как знаешь.

Отдышавшись, Каку кое-как выпрямляется, сутулясь и упираясь в дрожащие колени: Бруно пьёт, привычно наблюдает из-под тяжёлых век и рассеянно думает, что сейчас его новый молодой коллега действительно похож на пьяного жирафа — как сейчас помнится, в первый день именно так Каку хлёстко припечатали насмешкой в спину. «Эй, жираф рыжий! Слови мне синичку!»

Бруно не привык говорить то, что вертится на языке. Там, где можно обойтись десятью словами, и следует говорить десять, а одиннадцатое слово, двенадцатое, сотое — фикция, пустая ненужная шелуха. Молчание иногда в сотню раз дороже чистого серебра.

Бруно умеет хранить тайны.

— Это же твой первый мертвец?

Каку ещё раз облизывает побелевшие губы и не смотрит в ту сторону, где потёки крови и полосы на земле обозначают последний путь тела до водного канала, провонявшего рыбой.

— Да.

— Поздравляю.

— Угу.

Что случилось здесь, тут и останется.

Бруно закручивает флягу, суёт её обратно и оглядывается на товарища.

— Пойдём. Ещё проспишь потом подъём в артели.

— Угу.

Бруно скуп на эмоции, но спиной физически чувствует: у Каку мелко и часто дрожат плечи.

Иной посмеялся бы от такого, думает он: тоже мне, посмотрите, от мертвеца вывернуло, что ж это за агент, который духом слабее, чем телом. «Прах еси, в прах возвратишься», — единственное, что помнится из писания. Наверное, руководство тогда хотело распилить их начальника вдоль, поперёк и вкривь: зачем кидаешь сразу так далеко зелёного нетронутого пацана? А Бруно не спрашивал — не шибко привык обсуждать приказы, но чувствует необъяснимо и твёрдо: Спандам редко ошибается в людях.

— Пойдём. Он ничего больше не сделает. Не сразу найдут.

— Это так просто, сударь Бруно, — Каку почти улыбается, нервно и больно, и смотрит широко распахнутыми глазами — сине-светлыми, вобравшими в себя свет пены тёплого моря, — человека так легко убить, — и переводит взгляд на мелко дрожащие руки. — Я дурак, да? Какой же херовый из меня пока получается пинк…

Бруно вздыхает, закатив глаза, резко подхватывает юношу под колени и спину — Каку чуть не вскрикивает — и идёт, поудобнее взвалив его на руки: по меркам Бруно, тяжёлого и выглядящего старше не на несколько лет — на все пятнадцать, жилистый Каку не тяжелее иной девушки.

— Я вообще-то могу идти, — бурчит Каку, но, впрочем, на землю не особо рвётся.

Бруно привычно молчит, бредя над водоотводным каналом закоулками и узкими улицами.

— Эй, Бруно! — окликают сверху женским голосом из открытого окна — хозяйка высовывается из окна, и ветерок треплет её косы. — Темнеет скоро! Не похоже на твоё — этак бродить!

— Да дело житейское, Сара, — мгновенно смеётся Бруно, перехватив поудобнее нетяжелую ношу. — Пацан из артели перебрал. Верну на родину, а то ихний главный ему голову открутит.

— Моего в другой раз так же принеси, Бруно!

— А что, я и тебя могу так до дома разок пронести. Хочешь?

— Ну тебя!