Кукушкины дети

Бруно дружелюбно улыбается и кивает, а как только окно закрывается — снова смотрит поверх тягостно и задумчиво: с главной улицы ветер доносит сладковатый запах подтаявшего маргарина и вкус нанесённой морской соли.

— Знаешь, сударь Бруно, — Каку смотрит на небо искоса, пристроившись щекой на плече, и говорит тихо, шёпотом, едва слыхать, — в другой жизни я б хотел тут родиться. Переиграть бы заново. А?

— Тебе девятнадцать. Всё впереди.

— Помню. Не согласился бы в агенты — стал бы плотником, верно. — Каку сонно клюёт длинным носом. — Да…

Береговой город — не первый для Бруно, не последний; агент ещё вовсе не стар и не страдает амнезией, но он не привык считать, сколько мест видел, и почти не запоминает, что с ними связано: будто памяти нужно лишнее. Только отдельные образы — вне службы, никак ни с местом, ни с разведкой не связанные — крепко впечатываются, остаются: обложенный камнями старинный фонтан, мокрое бельё на верёвках, рыжая с белым кошка в окне — умывается.

Бруно знает, что когда это всё закончится, он без особого сожаления забудет этот город — сколько бы жизни из него тот, такой шумный, наполненный запахами, красками и пролитой кровью, ни выпил — так же, как и забывал остальные.

На небе загорается первая бледная летняя звезда.

Девичья печать

— Чё такое? — Агата морщит курносый нос, притягивает к груди колени и чешет рябую от летних веснушек щеку. — Ты так пялишься, будто у меня что-то на лице.

Каку, помедлив, кое-как запивает яблочный пирог степлившейся водой — домашняя выпечка кажется какой-то особенно вкусной — и, неловко улыбаясь, мотает головой, стараясь не щуриться сквозь наступающий сумрак на её открытую тонкую шею и не прикрытые ничем волосы. Непривычное зрелище: Агата всегда при работе собирает их под косынку, чтоб стружки не цеплялись.

— Нет, сударыня. Всё в порядке.

— Тихоня, тоже мне, — без обиды ворчит девушка и, ловко стащив ещё один кусок, деловито жуёт без особого изящества, придерживая крошки огрубевшими от работы с деревом пальцами: колени у неё снова широко раздвинуты на мальчишеский манер, по рабочей привычке, — будто два часа назад не было танцев, а юбка клетчатого платья не задирается.

Каку хочет деликатно намекнуть на это — как-никак, юбка не так хороша для такой манеры сидеть, как вельветовые потёртые штаны, — но слова, как назло, бодро укатываются куда-то на юга, и Каку, секунду помявшись, затыкается ещё одним куском пирога и молчит, стараясь с как можно более явным интересом смотреть на кучей сваленные на столе возле лампы книги, ощетинившиеся закладками и заметками. Опять забыл их собрать, что за досада.

Поверх одной из книг крайне удачно раскрыт тайком одолженный у Паули в артели эротический журнал.

— Твою ж мать, — беззвучно говорит Каку одними губами и, второпях запивая, хрипло закашливается; Агата, заметив, шустро подбирается ближе и от души хлопает по жилистой спине.

— Чё так трясёшься? Первый раз девка в гостях? Забей, я не кусаюсь!

— Будет вам, сударыня! — Каку, почувствовав себя нескладно, вытирает рот ладонью — почему-то наедине с девчонкой из артели резчиков по дереву вся давно вытравленная редкая неуклюжесть резко просыпается, умножаясь на три и вытесняя всю чёткость, — а девушка, расхохотавшись, беспечно приваливается на его плечо, обняв под локоть.

От Агаты, такой же рыжей, как и он, пульсирующе, в такт тонкому биению жилки, пахнет сосновой смолой, простыми духами и чем-то непонятным, немножко сладким — не яблоками. Каку давно научился подмечать мелочи и складывать их в ящички памяти; почему вот это он замечает только сейчас?

И грудь у неё мягкая.

— Да я догнала уже! Колись, ты девственник?

— Сударыня Агата, что за шутки!

— Вижу ведь, дурачок. — Девушка, победно улыбаясь, несильно жмёт указательным пальцем его по переносице. — Так ты ещё не или уже да? М? Колись! Это ж дело поправимое!

Через три месяца Каку стукнет двадцать три года.

— Ещё нет…

Агата вздыхает — без печали или насмешки, будто переводит дыхание перед марафонским бегом, — и озадаченно щурится, поудобнее поджав босые загорелые ноги.

— И как к тебе подобраться с твоим-то носом?

— Отец говорил, носы вовсе не мешают целоваться.

— Сейчас проверим. Слышь, — девушка, примеряясь получше, щиплет его за щеку — не больно, Каку только смеётся, — а это правда, что чем больше нос, тем…?

— А с чем мне сравнивать, по-вашему?

— И то вер… Хватит уже на «вы», ну!

Каку, окончательно устав говорить и слушать переливчатую болтовню, затыкает её рот поцелуем — не особенно ловко и умело, толком не вдохнув, и обнимает кое-как, смутно нащупав, где талия, а где прочее: какого хрена в книжках с сухой теорией нигде нет ни строчки о том, что вообще там предписано обнимать?