Кукушкины дети

Агата, несильно поупрямясь пару секунд больше проформы ради, намного ловчее пробирается руками под рубашку и майку; от касаний и ласк промеж лопаток по спине гуляет приятная дрожь, Каку едва отрывается, переводит дыхание — и тут же снова закусывает в поцелуе её горячий рот.

— Ну ты и того, непорочный, — отирает Агата тыльной ладонью губы, отцепляясь от него, и расстёгивает ему ремень. — Может, я ещё и на работу завтра еле доползу?

— А что? — наивно моргает тот.

— Ай! — Девушка отмахивается. — Будто ты что-то знаешь.

— Мгм… — Каку согласен с этим, потому что мнётся, не очень уверенно щупая её бёдра под платьем — упругие и приятно жестковатые — и чувствуя себя максимально беспомощным: дальше пары поцелуев ещё во времена учёбы никогда не заходило, а вся теория наедине с тёплой живой девушкой с бесславным свистом вылетает из головы.

Агата, опираясь на руку, ободрительно ерошит по голове и снова несильно защемляет и тянет пальцами обветренную щеку.

— Да не думай ты про книги, мать твою. Давай, по ощущениям делай. Мне нравится.

Каку молча подхватывает Агату под бёдра, притягивая и укладывая поближе под себя, и сосредоточенно возится вслепую с застёжкой её платья на спине, беззвучно проматывая в голове ехидные комментарии внутреннего чёрта о том, что агент-почти-молокосос проигрывает своему сопернику в лице застёжки.

От происходящего тепло и немного неудобно, и это получается не лучше и не хуже ожиданий; у Каку Хогельссона, ирландца со шведским паспортом и подставной профессией, рано брошенного в работу и шпионаж, таких ожиданий попросту толком не было.

Работа — это кровь, боль, бег с препятствиями, испытание на прочность, бессонные недели, азарт и нескончаемый поток информации пополам с нервами, натянутыми струной; близость — это другое, почти обязательство перед кем-то, несмываемая печать другой жизни, мирной, в которую Каку сначала возвращался осторожно, шаг за шагом, а потом, очертя голову, — махом, как ныряют в согретую солнцем воду морской заводи, — без раздумий и резко.

Курносая и веснушчатая Агата хорошо целуется, упруго выгибается навстречу, кусает губы и непривычно мягко улыбается — без той обычной снисходительной ухмылки, как будто она старше и знает больше, — а её волосы, струи рыжего пламени, давно расплелись.

Тогда, несколько лет назад, блюя от запаха вскрытого тела и опираясь на Бруно, Каку ещё колебался, но сейчас знает точно: если бы перед ним стоял выбор, он обменял бы свою настоящую работу на полученную здесь профессию и окончательно встал за верстак.

— Знаешь, что?

— Опять будете шутить про нос, сударыня?

— Не-а, сударь. У тебя милые ресницы.

Спокойного сна

— Э-эй!

— Чо?

— А знаешь, чего тебе та официантка из бара отказала? Красотка! Ещё тебя по морде подносом треснула.

— Вот ещё! Брехня! Я сам ушёл.

— Ча-пха-ха! Да у неё ведь жених — офицер в федеральной службе.

— С чего ты… Эй!

— Так мне все там рассказали, кого я спросил. Целая улица!

— Фукуро! Твою ма-а-ать!

В сорок шестой раз горячо клянясь себе по возвращении вшить в этот трепливый рот самую крепкую застёжку, Джабура пытается ткнуть коллегу-пересмешника локтем в бок — именно что пытается: в темноте, в мучительном ожидании, на чердаке железнодорожного почтамта не шибко развернёшься, а шуметь нельзя.

— Слышь, Фукуро! Всё понять не могу. Какого чёрта ты нас, когда мы за кем-то бежим, обгоняешь? Ты ж самый толстый.

— Вот потому и обгоняю. — Фукуро, ничуть не обидевшись, перекатывается на мягкий живот и жуёт невесть откуда взятую соломинку. — Меня вес вперёд несёт.

— Заткнитесь, йо, — хрипло и слёзно сипит из двух старых одеял Кумадори, на два сантиметра высунув нос. — Спать…

— Сдурел? Разве можно спать! — Фукуро, абсолютно забыв и про шёпот, и про то, что всецело зависящий от жёсткого режима Кумадори не спал двадцать с лишним часов, говорит уже громче, чем вполголоса, и слишком воодушевлённо: Джабура, морщась и представляя последствия, торопливо шарит по карманам — в одном, это как пить дать, ещё утром был красный платок. — На часы глянь, два ночи уже! Как только стрелочник перед прибытием мигнёт, так мы на станции будем бра… Агп-х!

Недоговоренное «брать» и, кажется, фамилия знаменитого Квента Кэссиди на манер кляпа грубо затыкаются наспех скомканным платком.

— Язык без привязи, мать твою! Как тебя вообще у нас в отделе до сих пор держат?

— Тебе напо-омнить? — певуче тянет Фукуро, не без усилий вытащив запихнутый в рот импровизированный кляп, и, сложив короткие пальцы в подобие ручного пистолета, делает вид, что целится. — Я — Сова-без-промаха, которая ходит тихо. И от меня никто ещё не сбегал. Верно, Кумадори?

— Отстань…

— Бессердечный ты, — нарочито вздыхает Джабура.