Возвращение солдата

Страница 1. Момент Истины

… От дома родного вдали

Будь крещёным огнём и в сражении умри -

Вся твоя жизнь в состоянии войны.

Sabaton — A lifetime of war

Стон мучительного страдания пробирался под кожу, гнездился где-то внутри, меж рёбер, комкая лёгкие и сбивая дыхание, хлестал барабанные перепонки непрекращающимся зудом вечной безостановочной боли, превращавшейся в симфонию неразличимых проклятий.

— Будь ты проклят! Ад заждался тебя! Проклят!

В чёрно-алом мраке водоворота неприкаянных душ не прерывался хор жалующихся, требующих лёгкой смерти голосов, то обретавших короткую и ощутимую, весомую в неосознанном порыве хрупкую форму, то рассыпавшихся, теряясь в потоке бесконечной смертельной пляски. Хриплый нескончаемый крик был везде, он был почти вещественен, он почти совался под руки, распадаясь на частицы, и тогда всякое равновесие терялось, и его увлекало куда-то вниз, в бесконечную пропасть.

Кимбли смеялся, хохотал, запрокинув голову, заслоняясь руками от теней, почти пьянея от кружащей голову эйфории осознанного наслаждения — в многотоновом разнообразии воплей агонии было ни с чем не сравнимое, опасно затягивающее в омут беспамятства, жуткое и прекрасное очарование. Он еле держался на краю собственного хаоса, но осознание того факта, что кровавый военный ад на земле был куда страшнее того потока, в который его зашвырнуло сейчас, давало какую-то невидимую опору, то и дело ускользавшую из-под опиравшихся о пустоту ладоней.

Кимбли потерял всякое представление о времени, но, впрочем, он не мог с твёрдой уверенностью сказать, что время здесь, в Бездне, текло так же, как и в другом пространстве: никаких ориентиров или хотя бы намёков на прошедшие мгновения, слившиеся в часы бесконечности, не было и в помине.

Здесь впереди была только тьма.

Воспоминания вцеплялись в него, как будто в единственное спасение, словно живя своей собственной жизнью, и приобретали всё более страшные и невообразимые формы, охватывая его туманом забытья, превращая в единый сгусток мыслящей, отчаянно стремящейся вырваться прочь из реки слёз материи.

Симфония крика словно отодвинулась на второй план — и вот он бежит, рвётся куда-то прочь через туман, отмахиваясь от налетавшего откуда-то сверху, хрипло каркающего воронья. Сзади его догоняет пламя, дым ест глаза и сковывает сухой болью дыхание, насильно сдёргивает на колени, охватывает душераздирающе-яростным огнём, выжигающим опору, и его увлекает куда-то глубоко вниз, будто забирая в иной, ещё более запутанный мир.

Мгновение — и снова встают перед глазами, вырастают, раздвигая щебень и битое стекло, грязные дымящиеся руины, чёрные от крови. Золотые, алые от закатного, необычайно огромного, заслоняющего полнеба, южного солнца, сжигающего кожу добела, впитывавшегося в каждую клетку, в широко раскрытые, привычные к тягучей боли глаза. Ещё один нескончаемый миг — и город окончательно вбит в землю, рассыпан в камнях, разбит, его раны кровоточат, истекая последними каплями.

Взрыв — неуправляемый, совсем не такой, как там, в какой-то иной жизни, вырывающий все рамки и пределы из прежних позиций, раздирающий огненной отдачей кожу.

Ударная волна взрыва отдаётся в сознании, сбивает с ног, вырывает последние попытки удержаться — и вот Кимбли уже внизу, по щиколотку в почерневшей ишварской крови. Перед ним стоит на коленях, вцепившись в край его рубашки, истерзанный войной, исхудавший до последней степени старик, очень похожий на того, которого он не без равнодушного облегчения — наконец-то закончился рабочий день, неужто теперь можно пойти и отмыться от песка и пороха? — убил на последнем задании около разрушенной часовни, и безумно шепчет, глядя остекленевшими глазами:

— Доволен? Доволен, белый аместрийский дьявол? Перестань… Чем провинились дети и старики? Позволь нам уйти, цепной пёс!

Кимбли раздражённо отмахивается от него — старик только мешает насладиться эффектом отдачи собственного мастерства, и, стараясь не отрывать взгляда от его расширившихся зрачков, хлопает, с плеском опускает ладони в густую кровь, создавая хлёсткий и точный взрыв, который взвивается куда-то вверх фонтаном света и крови, заливающей его лицо. Он стоит над развалинами, в кроваво-горелом месиве среди битого кирпича переплетаются трупы и ещё живые люди, белеют выломанные из суставов беззащитные кости, отдаётся в ушах чей-то предсмертный хрип…

— Непорядок, — упрямо и алчно шепчет изнутри униженная гордость провинившегося мастера, и второй взрыв, ещё более неукротимый и безграничный, в очередной раз сметает подчистую всех тех, чьи дышащие болью и ненавистью лица навсегда отпечатались в его памяти. Кровь и дым ускользают сквозь пальцы, не оставляя следов, а вокруг остаётся только непроглядная тьма.

Кто-то хватает его за беспомощно опущенную руку — кто-то очень маленький, иначе он бы не тянул её вниз — и пытается вести его.