Фандом: Fullmetal Alchemist. Кимбли смог выбраться из Бездны.
Добавить в моё избранное
57 мин, 0 сек 10993
Кимбли осторожно ступает, чувствуя себя слепым и вверяясь неизвестной тяге, и тени вокруг вспыхивают ощеренными зубами и белками алых глаз; одна из полос света падает на проводника, выхватывая из мрака доверчивые детские глаза на смуглом личике. Глаза, которые красны, как кровь, пропитавшая спаленную солнцем южную землю.
Кимбли, сжав зубы, замахивается на ребёнка, а когда тот, шуганувшись, падает наземь — вновь взрывает, не находя в себе сил оборвать череду беспомощных в своей бессмысленности трёхступенчатых реакций. Тени, вырастая и съёживаясь, хлещут его, рассекая пространство, и стремятся вырвать из тягучего кошмара воспоминаний.
Там, за ними, вновь возвращается водоворот не нашедших приюта несчастных душ, каждая из которых стремится превратить его в своего — за этим коротким словом кроется забвение. Но разве сможет неприкаянная потерянная жизнь расколоть до последнего предела?
Кимбли закрыл глаза, безнадёжно повторяя про себя начавшие стираться из памяти формулы и какие-то бессмысленные обрывки недосказанных фраз, и вновь провалился в пространство искажённых воспоминаний.
Вновь руины, вновь молящие о пощаде смуглые люди с красными глазами, вновь воздетые к небу руки, вновь… вновь всё то, что творилось с ним прежде, что превращается в костяк, поддерживающий всё ещё ясный разум.
Да, это были чужие люди, которые ни в чём не были виновны перед ним, это было бы бессмысленно и глупо, если бы не было так красиво и по-честному страшно, так завораживающе-прекрасно и горько, осязаемо, болезненно, в сто раз более красиво своей действительной хлёсткой чёткостью. Но всё это — было.
Руины сменились чёрным, подхватываемым ветром дымом пожара, языки пламени лизали почерневшие от гари склоны гор, пожирали умирающих в снегу иноземцев — и перед ним промелькнуло знакомое лицо; Кимбли привычно поднял руки и тут же, замешкавшись на миг, растерянно опустил их, со смешанным чувством выцепляя из тумана длинные волосы, светлые и мягкие, как вьющийся хмель, словно сюда, в Бездну, иногда заглядывало дыхание забытого мира:
— Это…
Дым рассеивался, переплетаясь со спутанными локонами.
— Ты никогда не раскисал в битве.
Жизнь, боль… битва — точно — иначе как битвой, кровавой и безжалостной битвой за собственную душу, это назвать нельзя. Равновесие рассыпалось в клочья, и его снова окутали клубы чёрного пламени.
Кимбли открыл глаза, вырываясь из наглухо опутавшей паутины лихорадочного кошмарного сна.
Вот он снова и снова, закусив язык, чтоб сдержать вопль злого недовольства, убивает своих жертв по неизвестному разу, глядя в опостылевшие, накрепко въевшиеся в память лица. Вновь стоит на земле, снова перед ним плачущий оборванный человек: женщина, чей сын был недавно убит при контратаке, в беспамятстве дерёт на себе седые, ещё крепче схваченные инеем волосы, и рвётся выцарапать ему глаза.
— Дьявол! Будь ты проклят! Мой сын был так же молод, как и ты, и его убили вы! За что?!
Перехлестнувшиеся взгляды, сплетающие воедино ненависть и спокойный расчёт силы удара. Взрыв. Удар. Бесконечный поток смерти и жизни, постылость незавершённой работы, нытьё в избитых ладонях.
Тень режет лицо, руки, непроизвольно взметнувшиеся к глазам, шепчет:
— Ну что, и теперь ты будешь утверждать, что это не ад?
— Музыка в этом аду прекрасна! — кричит Кимбли — больше из желания разозлить призраки прошлого, и тень падает под ноги тёплым весенним дождём, мгновенно рассыпаясь в туман. Миг — и вновь оркестр нескончаемого плача раздирает уши, заставляя дрожать от какого-то извращённого наслаждения, и вновь обрывается на тягостной, застывающей где-то высоко жалкой ноте.
Льётся, сыплет горстями, не переставая, безжалостно бьёт по лицу и плечам тёмный, больно-горький, горячий кровавый дождь.
Кто-то обнимает его за колени; Кимбли инстинктивно воздевает вверх ладони для короткой защиты, но за секунду до совершения взрыва видит, что у женщины, что стоит перед ним в чёрной тягучей мгле, упав на колени, лицо и косы покойной матери — и это обесценивает всю жажду убить, сковывает руки и сердце необъяснимой пеленой щемящей безнадёжности, вгоняет в пальцы, что так спокойно отнимали жизни, непонятную дрожь.
— Сынок… — Вдова Кимбли плачет, с мольбой прижимает к груди бледные руки, срывается на хриплый кашель. — Мне так больно одной… Останься.
Он слишком хорошо помнит ту весну, когда этот тревожный хрип в горле свёл её в могилу. Лучше бы не помнил так отчётливо.
Голова кружится, перед глазами встаёт вечерняя, закручивающаяся вверх улица, серо-цветная от кирпича и цветов, на которой его не ждёт, как обычно, чуть грустная мать в синей куртке поверх платья, благородно стареющая стройная женщина с обычным именем Мартина и такими же, как у него, носом и тонким, присущим уроженцам юга рисунком черт. Всплывает в памяти запах подгоревшего лукового пирога — она всегда готовила его по воскресеньям.
Кимбли, сжав зубы, замахивается на ребёнка, а когда тот, шуганувшись, падает наземь — вновь взрывает, не находя в себе сил оборвать череду беспомощных в своей бессмысленности трёхступенчатых реакций. Тени, вырастая и съёживаясь, хлещут его, рассекая пространство, и стремятся вырвать из тягучего кошмара воспоминаний.
Там, за ними, вновь возвращается водоворот не нашедших приюта несчастных душ, каждая из которых стремится превратить его в своего — за этим коротким словом кроется забвение. Но разве сможет неприкаянная потерянная жизнь расколоть до последнего предела?
Кимбли закрыл глаза, безнадёжно повторяя про себя начавшие стираться из памяти формулы и какие-то бессмысленные обрывки недосказанных фраз, и вновь провалился в пространство искажённых воспоминаний.
Вновь руины, вновь молящие о пощаде смуглые люди с красными глазами, вновь воздетые к небу руки, вновь… вновь всё то, что творилось с ним прежде, что превращается в костяк, поддерживающий всё ещё ясный разум.
Да, это были чужие люди, которые ни в чём не были виновны перед ним, это было бы бессмысленно и глупо, если бы не было так красиво и по-честному страшно, так завораживающе-прекрасно и горько, осязаемо, болезненно, в сто раз более красиво своей действительной хлёсткой чёткостью. Но всё это — было.
Руины сменились чёрным, подхватываемым ветром дымом пожара, языки пламени лизали почерневшие от гари склоны гор, пожирали умирающих в снегу иноземцев — и перед ним промелькнуло знакомое лицо; Кимбли привычно поднял руки и тут же, замешкавшись на миг, растерянно опустил их, со смешанным чувством выцепляя из тумана длинные волосы, светлые и мягкие, как вьющийся хмель, словно сюда, в Бездну, иногда заглядывало дыхание забытого мира:
— Это…
Дым рассеивался, переплетаясь со спутанными локонами.
— Ты никогда не раскисал в битве.
Жизнь, боль… битва — точно — иначе как битвой, кровавой и безжалостной битвой за собственную душу, это назвать нельзя. Равновесие рассыпалось в клочья, и его снова окутали клубы чёрного пламени.
Кимбли открыл глаза, вырываясь из наглухо опутавшей паутины лихорадочного кошмарного сна.
Вот он снова и снова, закусив язык, чтоб сдержать вопль злого недовольства, убивает своих жертв по неизвестному разу, глядя в опостылевшие, накрепко въевшиеся в память лица. Вновь стоит на земле, снова перед ним плачущий оборванный человек: женщина, чей сын был недавно убит при контратаке, в беспамятстве дерёт на себе седые, ещё крепче схваченные инеем волосы, и рвётся выцарапать ему глаза.
— Дьявол! Будь ты проклят! Мой сын был так же молод, как и ты, и его убили вы! За что?!
Перехлестнувшиеся взгляды, сплетающие воедино ненависть и спокойный расчёт силы удара. Взрыв. Удар. Бесконечный поток смерти и жизни, постылость незавершённой работы, нытьё в избитых ладонях.
Тень режет лицо, руки, непроизвольно взметнувшиеся к глазам, шепчет:
— Ну что, и теперь ты будешь утверждать, что это не ад?
— Музыка в этом аду прекрасна! — кричит Кимбли — больше из желания разозлить призраки прошлого, и тень падает под ноги тёплым весенним дождём, мгновенно рассыпаясь в туман. Миг — и вновь оркестр нескончаемого плача раздирает уши, заставляя дрожать от какого-то извращённого наслаждения, и вновь обрывается на тягостной, застывающей где-то высоко жалкой ноте.
Льётся, сыплет горстями, не переставая, безжалостно бьёт по лицу и плечам тёмный, больно-горький, горячий кровавый дождь.
Кто-то обнимает его за колени; Кимбли инстинктивно воздевает вверх ладони для короткой защиты, но за секунду до совершения взрыва видит, что у женщины, что стоит перед ним в чёрной тягучей мгле, упав на колени, лицо и косы покойной матери — и это обесценивает всю жажду убить, сковывает руки и сердце необъяснимой пеленой щемящей безнадёжности, вгоняет в пальцы, что так спокойно отнимали жизни, непонятную дрожь.
— Сынок… — Вдова Кимбли плачет, с мольбой прижимает к груди бледные руки, срывается на хриплый кашель. — Мне так больно одной… Останься.
Он слишком хорошо помнит ту весну, когда этот тревожный хрип в горле свёл её в могилу. Лучше бы не помнил так отчётливо.
Голова кружится, перед глазами встаёт вечерняя, закручивающаяся вверх улица, серо-цветная от кирпича и цветов, на которой его не ждёт, как обычно, чуть грустная мать в синей куртке поверх платья, благородно стареющая стройная женщина с обычным именем Мартина и такими же, как у него, носом и тонким, присущим уроженцам юга рисунком черт. Всплывает в памяти запах подгоревшего лукового пирога — она всегда готовила его по воскресеньям.
Страница 2 из 17
