Фандом: Fullmetal Alchemist. Кимбли смог выбраться из Бездны.
Добавить в моё избранное
57 мин, 0 сек 10994
Новый мундир государственного майора не по штату кое-как наспех подвязан и расстёгнут, собственная рубашка забрызгана чужой, ещё не въевшейся в ткань кровью — в тот день он убил двоих мятежников, отчаянно отмахнувшись взрывом и вбив ещё тёплых людей в землю, и их кровь хлестнула его по рукам, задела и навсегда заклеймила печатью цепного наёмника-убийцы доселе чистую одежду, обесценила все чистые идеалы. Мать лежит на полу, и её блестящие косы рассыпались на половицах, а Зольф Кимбли — позавчерашний мальчишка, юноша с худыми руками, на совести которых уже лежит несколько смертей — пытается привести её в чувство, глотая слёзы и твердя себе, что это не может быть концом…
— Сынок, малыш Зольф, что ж ты отказался от меня?
Вдвойне тяжело оттолкнуть этот призрак прочь, зная, что и это — тоже правда.
— Нет, ты — не она. — Руки, сближающиеся для свершения очередного разрушения, начинают предательски дрожать. Перед глазами плывут налитые ночной чернотой тени, и воскресший в памяти образ стирается, отступает куда-то вдаль. — Мать давно умерла. Здесь, в Бездне, её нет.
— Мой мальчик, ты не видишь? Впереди будет только тьма…
Впервые в жизни — если всё творящееся сейчас можно назвать жизнью — Кимбли в бессильной ярости зажмуривает глаза и отворачивается, когда по нему хлёстко ударяет эхо удара. Нет, это отражение не могло быть, не может быть матерью, это всего лишь фантом ещё одного тёмного воспоминания, который увлечёт его на дно, если задержаться на миг, но боль от этого не становится слабей. Отражение матери — матери, единственного человека, который поддерживал его баланс на тонкой грани, необъяснимым образом не позволяя переходить незримую черту; матери, которую он словно только что второй раз потерял…
Душа тяжёлым камнем потянула вниз, в рвущую на клочья пустоту, в смерч горестного воя, взорвавшего на сотни обломков, царапающих последние оставшиеся куски памяти…
— Не останусь я здесь! — в бьющейся агонии неожиданно для самого себя выкрикнул Кимбли, не в силах вновь терпеть нескончаемую тоску безвременья, хватаясь за разлезающиеся под резкими рывками пальцев ломкие тени, оскальзываясь и срываясь куда-то в глубины неосознанной боли. — Слышите, вы все?! Не удержите вы меня тут, не на того напоролись! Ещё сто раз пожалеете, что забрали!
Неизвестная рука перехватила его соскользнувшую ладонь, и, почувствовав за собой какую-то необъяснимо твёрдую стену, удерживающую от окончательного ухода в реку бешеного, ничем не сдерживаемого нескончаемого времени, Кимбли рванулся вверх, силясь не пропасть окончательно, утратив ту память и ту боль, которая так нужна именно теперь, когда никаких воспоминаний, преобразовавшихся в реальные, оттого втрое сильнее рвущие всё существо кошмары, здесь не остаётся. Памяти, которая держит на грани сна и существования, которая даёт надежду на ещё один вдох.
Держаться — но ради чего, с горькой насмешкой подумалось ему. Ради того, что в том, в оставленном мире он давным-давно никому и нигде уже не нужен, что дальнейшая жизнь там будет совершенно бессмысленной? Ради того, чтоб продержаться ещё одну минуту, выбираясь из опутывавших с ног до головы тихих голосов? Ради того, чтоб послушать песню смерти?
Водоворот слился в экстатическом крике отчаяния, в последний раз цепляясь за грешную жертву тонкими бесплотными руками, но страшную колыбельную агонии перекрыл невесть откуда взявшийся шёпот, тихо и утешительно зазвучавший в ушах, в самой голове:
— Неужели позволишь себе быть поглощённым тьмой, упрямый маг?
Нет, коротко и веско подумал Кимбли, отчёркивая прочь все колебания. Не позволю, и именно потому, что я несовершенный злой человек, которому хочется вновь ощутить на ладонях тепло обрывавшейся и продолжающейся где-то вдалеке жизни — так, как это бывало прежде. Крепко зажмурившись, отдирая от себя касания десятков тонких рук, он рванулся вверх.
… Хочешь дышать — придётся платить,
Hо у нас ничего нет, кроме себя самих.
Fleur — Кислород
Вспыхнул перед глазами белый свет, хлёстко ударило по всему существу ощущение безвременья, словно соскользнула с кожи сковывавшая движения шелуха рассыпавшихся в невесомый прах теней, и вслед за этим стало неописуемо тихо.
Кимбли облегчённо выдохнул — на окончательное падение это ощущение не было похоже — и открыл глаза.
Перед ним серой стеной возвышались наглухо запертые врата, и, похоже, кроме них здесь не было ничего — только он сам да давящая на сознание гулкая тишина, ощутимо безликая и гулкая после вливавшихся в сознание стонов и воплей затерявшихся в безвременье душ.
Алхимик погладил их, попробовал толкнуть, обвёл пальцем рельефный рисунок — от верха до низа поверхность была изборождена символами и знаками.
— Пригулял, называется, — вздохнул он. — Ну и что мне теперь — сидеть и глазеть на них целый век?
— Сынок, малыш Зольф, что ж ты отказался от меня?
Вдвойне тяжело оттолкнуть этот призрак прочь, зная, что и это — тоже правда.
— Нет, ты — не она. — Руки, сближающиеся для свершения очередного разрушения, начинают предательски дрожать. Перед глазами плывут налитые ночной чернотой тени, и воскресший в памяти образ стирается, отступает куда-то вдаль. — Мать давно умерла. Здесь, в Бездне, её нет.
— Мой мальчик, ты не видишь? Впереди будет только тьма…
Впервые в жизни — если всё творящееся сейчас можно назвать жизнью — Кимбли в бессильной ярости зажмуривает глаза и отворачивается, когда по нему хлёстко ударяет эхо удара. Нет, это отражение не могло быть, не может быть матерью, это всего лишь фантом ещё одного тёмного воспоминания, который увлечёт его на дно, если задержаться на миг, но боль от этого не становится слабей. Отражение матери — матери, единственного человека, который поддерживал его баланс на тонкой грани, необъяснимым образом не позволяя переходить незримую черту; матери, которую он словно только что второй раз потерял…
Душа тяжёлым камнем потянула вниз, в рвущую на клочья пустоту, в смерч горестного воя, взорвавшего на сотни обломков, царапающих последние оставшиеся куски памяти…
— Не останусь я здесь! — в бьющейся агонии неожиданно для самого себя выкрикнул Кимбли, не в силах вновь терпеть нескончаемую тоску безвременья, хватаясь за разлезающиеся под резкими рывками пальцев ломкие тени, оскальзываясь и срываясь куда-то в глубины неосознанной боли. — Слышите, вы все?! Не удержите вы меня тут, не на того напоролись! Ещё сто раз пожалеете, что забрали!
Неизвестная рука перехватила его соскользнувшую ладонь, и, почувствовав за собой какую-то необъяснимо твёрдую стену, удерживающую от окончательного ухода в реку бешеного, ничем не сдерживаемого нескончаемого времени, Кимбли рванулся вверх, силясь не пропасть окончательно, утратив ту память и ту боль, которая так нужна именно теперь, когда никаких воспоминаний, преобразовавшихся в реальные, оттого втрое сильнее рвущие всё существо кошмары, здесь не остаётся. Памяти, которая держит на грани сна и существования, которая даёт надежду на ещё один вдох.
Держаться — но ради чего, с горькой насмешкой подумалось ему. Ради того, что в том, в оставленном мире он давным-давно никому и нигде уже не нужен, что дальнейшая жизнь там будет совершенно бессмысленной? Ради того, чтоб продержаться ещё одну минуту, выбираясь из опутывавших с ног до головы тихих голосов? Ради того, чтоб послушать песню смерти?
Водоворот слился в экстатическом крике отчаяния, в последний раз цепляясь за грешную жертву тонкими бесплотными руками, но страшную колыбельную агонии перекрыл невесть откуда взявшийся шёпот, тихо и утешительно зазвучавший в ушах, в самой голове:
— Неужели позволишь себе быть поглощённым тьмой, упрямый маг?
Нет, коротко и веско подумал Кимбли, отчёркивая прочь все колебания. Не позволю, и именно потому, что я несовершенный злой человек, которому хочется вновь ощутить на ладонях тепло обрывавшейся и продолжающейся где-то вдалеке жизни — так, как это бывало прежде. Крепко зажмурившись, отдирая от себя касания десятков тонких рук, он рванулся вверх.
… Хочешь дышать — придётся платить,
Hо у нас ничего нет, кроме себя самих.
Fleur — Кислород
Вспыхнул перед глазами белый свет, хлёстко ударило по всему существу ощущение безвременья, словно соскользнула с кожи сковывавшая движения шелуха рассыпавшихся в невесомый прах теней, и вслед за этим стало неописуемо тихо.
Кимбли облегчённо выдохнул — на окончательное падение это ощущение не было похоже — и открыл глаза.
Перед ним серой стеной возвышались наглухо запертые врата, и, похоже, кроме них здесь не было ничего — только он сам да давящая на сознание гулкая тишина, ощутимо безликая и гулкая после вливавшихся в сознание стонов и воплей затерявшихся в безвременье душ.
Алхимик погладил их, попробовал толкнуть, обвёл пальцем рельефный рисунок — от верха до низа поверхность была изборождена символами и знаками.
— Пригулял, называется, — вздохнул он. — Ну и что мне теперь — сидеть и глазеть на них целый век?
Страница 3 из 17
