Фандом: Ганнибал. В обстановке наспех снятой комнаты не хватает пространства, книг, монументальности. Не хватает времени для того, чтобы получить все это хотя бы ненадолго. Уилл разглядывает мутный осадок через идеально чистое стекло. Кое-что доктору удалось сохранить — привычки.
Добавить в моё избранное
5 мин, 28 сек 19232
Мелом на асфальте выведены контуры тела. Уилл разглядывает их, шумно втягивая носом воздух, прислушиваясь к городской гари и ароматам дешевой закусочной за углом. На небе свинцовые тучи, вдали раздаются раскаты грома. Еще чуть-чуть, и белые линии сотрет безразличный дождь. Еще чуть-чуть, и от преступления не останется ни следа. Уилл вдыхает поглубже еще раз, закрывает глаза и погружается в чужую память.
Она стояла на балконе семью этажами выше. Он смотрит в ее красивые зеленые глаза и проводит кончиком мысли по рыжим волосам. В своем домашнем халате, в удобных кожаных тапочках, с мундштуком в руке она похожа на ведьму. Ветер треплет одежду, окутывает ведьму коконом запахов и звуков. Уилл видит за ее спиной распахнутую дверь. Видит силуэт — темную фигуру в кипенно-белом халате. Видит лицо, видит выражение глаз.
Она падает вниз, беспомощно хватаясь руками за свой воздушный кокон. Пытается дотянуться до кованой ограды, пытается кричать, пытается жить еще немного. Тело падает на землю, и Уилл слышит хруст костей, чувствует запах крови, а в его груди замирает чужое сердце.
И все-таки. Все-таки, несмотря на удар, несмотря на остановившееся сердце, несмотря даже на седьмой этаж тусклого монолита многоэтажки она остается жива. Скорая неподалеку — резкий звук сирены — увозит ее в реанимацию. И там, в глухом изолированном мире своего сознания она продолжает существовать, запечатав в памяти фигуру. Силуэт. Лицо.
Уилл открывает глаза и видит, как дождь растворяет в потоках преступление. На этот раз его собственное, имя которому — небрежность.
В кожаном кресле Ганнибала слишком удобно. Спокойствие Лектера перетекает в Уилла через мягкую обивку, но это чувство заимствованное, одолженное, и сердце внутри бьется непозволительно быстро.
— Она жива, — говорит Уилл.
И получает в ответ бокал дешевого вина. У изгнания свои недостатки.
— Теперь её охраняют, — продолжает Уилл.
Вино кислое, но в остальном безвкусно. На языке остается неприятный налет обманутого ожидания. Лектер усмехается и уходит к окну.
В обстановке наспех снятой комнаты не хватает пространства, книг, монументальности. Не хватает времени для того, чтобы получить все это хотя бы ненадолго. Уилл разглядывает мутный осадок через идеально чистое стекло. Кое-что доктору удалось сохранить — привычки.
Их разговор нетороплив и бесполезен, они говорят о больнице, о Джеке, о том, что Алана, наверняка, позаботилась о безопасности. Своей и чужой. О том, что последняя ниточка, которой можно было бы распутать клубок, исчезла в машине скорой помощи. О бесполезности чувства вины. О возможности уехать. О том, что нельзя пройти одной дорогой дважды.
И потом.
— Теперь нас двое, — говорит Лектер, допивая вино.
Коридоры больницы похожи на лабиринт в своей ночной пустоте. Уилл идет вперед, чувствуя за спиной дыхание собственного Минотавра. Мир складывается в картину с привычной легкостью, но место прошлого занимает настоящее. Теперь в сознании только одно отражение. Отражение здесь и сейчас без примесей чужой судьбы.
«Это прекрасно», — говорит он сам много недель назад. И теперь его шаги слышит только Лектер.
Конвой возле палаты рассеян, невнимателен. Четыре дня бесполезного бдения изматывают сильней напряженной схватки. Уилл подходит к одному из них, и видит в распахнутых от ужаса глазах угасающую жизнь. Лезвие прикасается к сердцу, ладонь закрывает запоздало раскрывшийся рот.
«Теперь нас двое».
Фредди лежит на лаконичной кушетке под белоснежной простынью. Ее волосы сияют по-прежнему, но глаза закрыты — больше нет инфернальности, нет угрозы. Только хрупкая женщина, подключенная к аппаратам.
Уилл смотрит на датчики и видит в них изнанку Фредди Лаундс. Ровный сердечный ритм — хладнокровие. Стабильное давление — смелость. Беспорядочные штрихи на ЭЭГ — творческий склад ума. Уилл ищет взглядом датчики лжи и мелочности, жажды славы и умения ходить по трупам ради сиюминутной выгодны. Лектер протягивает скальпель — ищи.
Бледная кожа с запахом меди раскрывается, как новая книга. Капли крови ложатся ровными строчками, а тонкая струйка оглавлением льется на белую простынь. Уилл касается жидкости пальцами, подносит ко рту и пытается уловить недостающую часть Фредди Лаундс. Ее богатый внутренний мир.
Вкус крови напоминает детские ушибы. Случайные удары, от которых оставалось чувство досады и возмущения. Уилл зачерпывает еще и под нарастающий грохот собственного сердца понимает, что изнанка Лаундс совершенно обычна.
В ней нет потусторонней загадочности, нет превосходящего воображение желания жить, нет даже идей, которые могли бы сделать Фредди красивой. Все чарующее ушло из нее, как только закрылись зеленые глаза. Уилл тянется к ним, надеясь отыскать ключ к загадке, но рука Лектера ложится на плечо, и тихий голос говорит, что нужно уходить.
Она стояла на балконе семью этажами выше. Он смотрит в ее красивые зеленые глаза и проводит кончиком мысли по рыжим волосам. В своем домашнем халате, в удобных кожаных тапочках, с мундштуком в руке она похожа на ведьму. Ветер треплет одежду, окутывает ведьму коконом запахов и звуков. Уилл видит за ее спиной распахнутую дверь. Видит силуэт — темную фигуру в кипенно-белом халате. Видит лицо, видит выражение глаз.
Она падает вниз, беспомощно хватаясь руками за свой воздушный кокон. Пытается дотянуться до кованой ограды, пытается кричать, пытается жить еще немного. Тело падает на землю, и Уилл слышит хруст костей, чувствует запах крови, а в его груди замирает чужое сердце.
И все-таки. Все-таки, несмотря на удар, несмотря на остановившееся сердце, несмотря даже на седьмой этаж тусклого монолита многоэтажки она остается жива. Скорая неподалеку — резкий звук сирены — увозит ее в реанимацию. И там, в глухом изолированном мире своего сознания она продолжает существовать, запечатав в памяти фигуру. Силуэт. Лицо.
Уилл открывает глаза и видит, как дождь растворяет в потоках преступление. На этот раз его собственное, имя которому — небрежность.
В кожаном кресле Ганнибала слишком удобно. Спокойствие Лектера перетекает в Уилла через мягкую обивку, но это чувство заимствованное, одолженное, и сердце внутри бьется непозволительно быстро.
— Она жива, — говорит Уилл.
И получает в ответ бокал дешевого вина. У изгнания свои недостатки.
— Теперь её охраняют, — продолжает Уилл.
Вино кислое, но в остальном безвкусно. На языке остается неприятный налет обманутого ожидания. Лектер усмехается и уходит к окну.
В обстановке наспех снятой комнаты не хватает пространства, книг, монументальности. Не хватает времени для того, чтобы получить все это хотя бы ненадолго. Уилл разглядывает мутный осадок через идеально чистое стекло. Кое-что доктору удалось сохранить — привычки.
Их разговор нетороплив и бесполезен, они говорят о больнице, о Джеке, о том, что Алана, наверняка, позаботилась о безопасности. Своей и чужой. О том, что последняя ниточка, которой можно было бы распутать клубок, исчезла в машине скорой помощи. О бесполезности чувства вины. О возможности уехать. О том, что нельзя пройти одной дорогой дважды.
И потом.
— Теперь нас двое, — говорит Лектер, допивая вино.
Коридоры больницы похожи на лабиринт в своей ночной пустоте. Уилл идет вперед, чувствуя за спиной дыхание собственного Минотавра. Мир складывается в картину с привычной легкостью, но место прошлого занимает настоящее. Теперь в сознании только одно отражение. Отражение здесь и сейчас без примесей чужой судьбы.
«Это прекрасно», — говорит он сам много недель назад. И теперь его шаги слышит только Лектер.
Конвой возле палаты рассеян, невнимателен. Четыре дня бесполезного бдения изматывают сильней напряженной схватки. Уилл подходит к одному из них, и видит в распахнутых от ужаса глазах угасающую жизнь. Лезвие прикасается к сердцу, ладонь закрывает запоздало раскрывшийся рот.
«Теперь нас двое».
Фредди лежит на лаконичной кушетке под белоснежной простынью. Ее волосы сияют по-прежнему, но глаза закрыты — больше нет инфернальности, нет угрозы. Только хрупкая женщина, подключенная к аппаратам.
Уилл смотрит на датчики и видит в них изнанку Фредди Лаундс. Ровный сердечный ритм — хладнокровие. Стабильное давление — смелость. Беспорядочные штрихи на ЭЭГ — творческий склад ума. Уилл ищет взглядом датчики лжи и мелочности, жажды славы и умения ходить по трупам ради сиюминутной выгодны. Лектер протягивает скальпель — ищи.
Бледная кожа с запахом меди раскрывается, как новая книга. Капли крови ложатся ровными строчками, а тонкая струйка оглавлением льется на белую простынь. Уилл касается жидкости пальцами, подносит ко рту и пытается уловить недостающую часть Фредди Лаундс. Ее богатый внутренний мир.
Вкус крови напоминает детские ушибы. Случайные удары, от которых оставалось чувство досады и возмущения. Уилл зачерпывает еще и под нарастающий грохот собственного сердца понимает, что изнанка Лаундс совершенно обычна.
В ней нет потусторонней загадочности, нет превосходящего воображение желания жить, нет даже идей, которые могли бы сделать Фредди красивой. Все чарующее ушло из нее, как только закрылись зеленые глаза. Уилл тянется к ним, надеясь отыскать ключ к загадке, но рука Лектера ложится на плечо, и тихий голос говорит, что нужно уходить.
Страница 1 из 2
