Что обещаем мы

мисс Клируотер, — сказал он, и на его губах заиграла самодовольная ухмылка.

— Что? О, нет… Я устала, да к тому же вся в мерзком вареве.

— Ну, думаю, немного перечного зелья справится с первой проблемой, — сказал он, вынимая тонкий фиал из металлической подставки на столе. — Благодаря твоим стараниям, от него теперь и послевкусие будет приятным. К тому же я являюсь счастливым обладателем ванной, которая вполне может вместить двоих.

Бросив дымолетный порошок в огонь, Гермиона со стоном добавила к списку его промахов: «Ссоры его заводят. Меняет тему разговора, когда мне удается его обставить».

Он уже был в воде, когда Гермиона вернулась их своих комнат в махровом халате вместо своего обычного костюма.

— С твоей стороны необычайно доверчиво было полагать, что я все-таки приду.

— Ты доказала, что заслуживаешь доверия.

Его глаза были закрыты, волосы отброшены назад. Одна рука перевешивалась через бортик ванны, и пальцы сжимали бокал, до краев наполненный чем-то темным и густым.

Он выглядел ужасно развратно.

— Ну? — сказал он, открыв один глаз. — Ты так и будешь весь день стоять и смотреть?

— Невыносимый человек, — пробормотала Гермиона, развязывая пояс и перекидывая халат через спинку стула.

Он одобрительно хмыкнул.

— Мы слишком часто делаем это в темноте.

— Мы слишком часто делаем это. Точка, — выплюнула Гермиона, позволяя ему помочь ей забраться в ванну.

— Твои возражения приняты к сведению.

— Но не более того.

— Ты отлично знала, во что ввязываешься с этим договором, — выдохнул он ей в шею.

— Да, этот договор лучше, чем первоначальный, спасибо, — ответила Гермиона и вздрогнула, ощутив разницу между теплой водой и прохладным даже для июня воздухом. — Но по сравнению со старым договором что угодно было бы лучше.

— Сделай мне приятное, — прошептал он ей на ухо, — и позволь резюмировать: я ужасный человек. Я использую тебя, и если бы я стоил свой палочки, я бы предал наш договор огню, как и его предшественника, и позволил бы тебе удалиться в твои комнаты невредимой, — он замолчал и отпил из бокала. — Я признаю все, мисс Грейнджер, но останусь непреклонен.

— Я знаю, — со вздохом сказала она.

Он подал Гермионе бокал и фыркнул, когда она с подозрением принюхалась к содержимому. Другой рукой Снейп обнял девушку за талию, прижимая к себе спиной, — Гермиону пронзила дрожь.

— Никакого яда, — сказал он, сделав еще глоток, — и к тому же самые лучшие токсины не имеют запаха, что, как мне кажется, из моих занятий вынес даже такой неуч как Лонгботтом.

— Что это?

— «Пино нуар».

Когда он снова протянул ей бокал, Гермиона пожала плечами и отпила.

— Терпкое! — от неожиданности у нее перехватило дыхание.

— Таким и должно быть.

Вытащив из воды мягкую махровую мочалку, он ловко отжал ее одной рукой и принялся водить ею за ушами Гермионы. Он продолжил в том же духе, потом спустился вниз по шее и по спине девушки, а затем скользнул тканью по внутренней стороне ее бедер. Чтобы сделать этот момент не таким интимным, Гермиона с удовольствием отпила еще глоток вина.

— На этот раз не так плохо? — спросил Снейп. Его, видимо, позабавило, что девушка сделала и третий глоток.

— К чему угодно можно привыкнуть…

— И или к кому угодно.

— Да, — сказала Гермиона, хмыкнув. — Думаю, я привыкла к тебе.

— А я — к тебе, — сказал он, прижавшись губами к ее волосам, — такой милый и в то же время ужасный, — заставив Гермиону затаить дыхание.

Вместо того чтобы продолжать орудовать мочалкой, Снейп поймал правую руку девушки и стал двигать ею так, что пальцы Гермионы коснулись ее сосков, напряженных от холода, ее живота, ее…

«Ох»…

— Сударыня, будь вечны наши жизни, — пробормотал Снейп у нее над ухом, выводя ее рукой маленькие круги, — кто бы стыдливость предал укоризне?

«Хотя бы не» Фауст«, и за это спасибо… ох!»

Он продолжал нашептывать строки, возбуждая девушку ее же пальцами и своим голосом. Потом он отпустил бокал — тот с пугающим звоном разбился — и руку Гермионы, чтобы сжать ее бедра.

— Да, насладимся радостями всеми, — сказал он и вошел в нее, — как хищники, проглотим наше время одним куском! Уж лучше так, чем ждать, как будет гнить оно и протухать. Всю силу, юность, пыл неудержимый сплетем в один клубок нерасторжимый и продеремся, в ярости борьбы, через железные врата судьбы. И пусть мы солнце в небе не стреножим — зато… пустить его… галопом… сможем!

Стихотворение закончилось вовремя: он запыхался и совсем обезумел, и было совершенно непостижимо, как он умудрялся в такой момент помнить слова.

— Я хочу, чтобы ты закричала, — прошипел он.

— Нет, — воскликнула она в попытке сохранить достоинство, приближаясь к краю.