Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8200
Потом перестали, но в некоторых домах еще можно найти. Такие окна звучат по-особенному, звонко-звонко, если их открыть и впустить ветер.
Аэно молча впитывал чужие впечатления, бережно, словно цветные стеклышки, просыпавшиеся из полированной трубки детского калейдоскопа, сохранял в своей памяти каждое слово. Будет время — и он купит в лавке сшитые суровой ниткой в толстую тетрадь листы местной тонкой бумаги, походную чернильницу-непроливайку и пару перьев — филигранно откованные металлические острия с резными деревянными ручками, придуманные местными мастерами. Купит — и возьмется записывать не только сказки Ташертиса, легенды, поучительные истории, вроде той, что рассказывал Кэльх о роде Чемса. Все, что помнил из тех двух лет в Эфаре, все, что узнает сейчас. Бездонная память будущего сказителя была способна сохранить все эти сокровища и так, но Аэно хотелось иного: чтобы любой грамотный человек, темный ли, светлый ли, мог прочесть то, что он знал. А еще — чтобы девочка вроде Нии однажды взяла в руки книгу — и испытала то, что испытывал он. Чтобы вместе с ним проехала сквозь сонную, разморенную жаром уходящего лета деревушку, в которой они когда-то ночевали. Чтобы вместе с ним выбралась на широкий торговый тракт и невольно распахнула глаза, глядя на огромные повозки на широченных литых колесах, запряженные могучими быками, шагающими вперед мерно и неутомимо. Чтобы так же восхищенно принюхивалась к ароматам сдобы, проезжая ранним утром мимо лотка уличного торговца. Вот разве что смех Кэльха, спешившегося, чтобы купить им обоим по пышной булке с мелкими орехами — как же тут любят добавлять в выпечку орехи! — Аэно решил оставить себе. А вот кренделя — ими он, пожалуй, поделится с той девчушкой.
Книгу — не тетрадь, — в кожаном переплете, с чуть розоватым обрезом чистых страниц, он купил себе в первой же лавке. И все шесть дней неспешного пути периодически устраивал ее на высокой седельной луке, привешивал к поясу чернильницу и покрывал страницы ровными строками убористым мелким почерком с резкими росчерками под некоторыми знаками. Выспрашивал у Кэльха местные сказки, предания, легенды — и записывал их, вплетая в описания природы, деревушек и городов, людей и животных, лесов и полей.
Кэльх посмеивался, глядя на это, и все сулил выделить под записи отдельную полку. Только не над кроватью, чтобы однажды не рухнула на голову под тяжестью томов.
— Отчего ж только полку? — хихикал юноша. — Давай сразу шкаф поставим — пополам тебе и мне? Хотя, нет, зачем тебе шкаф, тебе надо в стены ровными рядами гвоздики вбивать и картины вешать. Только рамочек накупить или наделать.
— Куда их, в два слоя, что ли? — смеялся в ответ Кэльх. — Рысенок, я слишком быстро рисую, никаких стен не хватит!
И действительно: за лето стопки изрисованных листов разлетелись по всей комнате, порой грозя занять даже бережно хранимый чистым подоконник, на котором кормили птиц или сидели сами.
— На потолок!
Аэно эти листы — наброски, черновики, начатые и неоконченные рисунки, — бережно собирал, пересматривая и восхищаясь в который раз умением Кэльха схватить мгновение, запечатлеть его в десятке стремительных штрихов — то однотонных, коричневым или черным грифелем на шершавой бумаге, то тонкой кистью по влажным листам, чтоб краска растекалась, рождая полутона и тени, то густыми, жирными мазками плотной краски по загрунтованному полотну, натянутому на деревянную рамку. Последних картин было немного, за лето Кэльх начал и полностью закончил только одну, которую Аэно немедленно, едва просохло масло, повесил напротив постели и перед сном обязательно любовался ею. Было чем: косые лучи утреннего солнца падали на камни Белых Столбов, освещая спрятанное меж щебня и прошлогодней травы гнездышко и крохотную птичку-наседку, рядом с которой вился ее храбрый маленький защитник, сверкая серебристой изнанкой крыльев и хвоста.
Так, за шутками и разговорами, доехали и даже не заметили. Просто очень оживленной стала дорога, широкой, что и четыре повозки в ряд проедут, вокруг сновали всадники, пешие, проносились мимо изящные кареты, запряженные легкими, поджарыми лошадями. Аэно стало не до записей: такой момент он просто не мог упустить, не прочувствовав всем собой. Потому что на горизонте действительно разгоралось зарево, как и обещал Кэльх: до неба, до самых легких облаков, на фоне которых круглыми бусинами были рассыпаны яркие воздушные шары.
О таких Аэно пока только слышал и дивился. В Светлых землях некоторые воздушники послабее придумали из провощенной ткани и планок делать себе крылья, со временем это вылилось в целую сеть гонцов. Здесь же пошли другим путем: да, Огню и Земле Воздух был не подвластен, управлять полетом никто из местных не мог. Но вот нагреть воздух и заполнить им огромный пузырь из особой плотной, но легкой ткани — запросто, и такие шары, привязанные прочными длинными канатами, служили для осмотра местности и просто для развлечения.
Аэно молча впитывал чужие впечатления, бережно, словно цветные стеклышки, просыпавшиеся из полированной трубки детского калейдоскопа, сохранял в своей памяти каждое слово. Будет время — и он купит в лавке сшитые суровой ниткой в толстую тетрадь листы местной тонкой бумаги, походную чернильницу-непроливайку и пару перьев — филигранно откованные металлические острия с резными деревянными ручками, придуманные местными мастерами. Купит — и возьмется записывать не только сказки Ташертиса, легенды, поучительные истории, вроде той, что рассказывал Кэльх о роде Чемса. Все, что помнил из тех двух лет в Эфаре, все, что узнает сейчас. Бездонная память будущего сказителя была способна сохранить все эти сокровища и так, но Аэно хотелось иного: чтобы любой грамотный человек, темный ли, светлый ли, мог прочесть то, что он знал. А еще — чтобы девочка вроде Нии однажды взяла в руки книгу — и испытала то, что испытывал он. Чтобы вместе с ним проехала сквозь сонную, разморенную жаром уходящего лета деревушку, в которой они когда-то ночевали. Чтобы вместе с ним выбралась на широкий торговый тракт и невольно распахнула глаза, глядя на огромные повозки на широченных литых колесах, запряженные могучими быками, шагающими вперед мерно и неутомимо. Чтобы так же восхищенно принюхивалась к ароматам сдобы, проезжая ранним утром мимо лотка уличного торговца. Вот разве что смех Кэльха, спешившегося, чтобы купить им обоим по пышной булке с мелкими орехами — как же тут любят добавлять в выпечку орехи! — Аэно решил оставить себе. А вот кренделя — ими он, пожалуй, поделится с той девчушкой.
Книгу — не тетрадь, — в кожаном переплете, с чуть розоватым обрезом чистых страниц, он купил себе в первой же лавке. И все шесть дней неспешного пути периодически устраивал ее на высокой седельной луке, привешивал к поясу чернильницу и покрывал страницы ровными строками убористым мелким почерком с резкими росчерками под некоторыми знаками. Выспрашивал у Кэльха местные сказки, предания, легенды — и записывал их, вплетая в описания природы, деревушек и городов, людей и животных, лесов и полей.
Кэльх посмеивался, глядя на это, и все сулил выделить под записи отдельную полку. Только не над кроватью, чтобы однажды не рухнула на голову под тяжестью томов.
— Отчего ж только полку? — хихикал юноша. — Давай сразу шкаф поставим — пополам тебе и мне? Хотя, нет, зачем тебе шкаф, тебе надо в стены ровными рядами гвоздики вбивать и картины вешать. Только рамочек накупить или наделать.
— Куда их, в два слоя, что ли? — смеялся в ответ Кэльх. — Рысенок, я слишком быстро рисую, никаких стен не хватит!
И действительно: за лето стопки изрисованных листов разлетелись по всей комнате, порой грозя занять даже бережно хранимый чистым подоконник, на котором кормили птиц или сидели сами.
— На потолок!
Аэно эти листы — наброски, черновики, начатые и неоконченные рисунки, — бережно собирал, пересматривая и восхищаясь в который раз умением Кэльха схватить мгновение, запечатлеть его в десятке стремительных штрихов — то однотонных, коричневым или черным грифелем на шершавой бумаге, то тонкой кистью по влажным листам, чтоб краска растекалась, рождая полутона и тени, то густыми, жирными мазками плотной краски по загрунтованному полотну, натянутому на деревянную рамку. Последних картин было немного, за лето Кэльх начал и полностью закончил только одну, которую Аэно немедленно, едва просохло масло, повесил напротив постели и перед сном обязательно любовался ею. Было чем: косые лучи утреннего солнца падали на камни Белых Столбов, освещая спрятанное меж щебня и прошлогодней травы гнездышко и крохотную птичку-наседку, рядом с которой вился ее храбрый маленький защитник, сверкая серебристой изнанкой крыльев и хвоста.
Так, за шутками и разговорами, доехали и даже не заметили. Просто очень оживленной стала дорога, широкой, что и четыре повозки в ряд проедут, вокруг сновали всадники, пешие, проносились мимо изящные кареты, запряженные легкими, поджарыми лошадями. Аэно стало не до записей: такой момент он просто не мог упустить, не прочувствовав всем собой. Потому что на горизонте действительно разгоралось зарево, как и обещал Кэльх: до неба, до самых легких облаков, на фоне которых круглыми бусинами были рассыпаны яркие воздушные шары.
О таких Аэно пока только слышал и дивился. В Светлых землях некоторые воздушники послабее придумали из провощенной ткани и планок делать себе крылья, со временем это вылилось в целую сеть гонцов. Здесь же пошли другим путем: да, Огню и Земле Воздух был не подвластен, управлять полетом никто из местных не мог. Но вот нагреть воздух и заполнить им огромный пузырь из особой плотной, но легкой ткани — запросто, и такие шары, привязанные прочными длинными канатами, служили для осмотра местности и просто для развлечения.
Страница 19 из 98
