Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8225
Сейчас это не помешало бы.
Аэно тяжело вздохнул и все же отошел, почти упал на постель, уже лежа скидывая с ног легкие домашние сапожки. Глаза закрывались сами собой, но он снова распахивал их, затуманивающимся взглядом глядя в потолок, на игру каминных отблесков на побелке и темных балках. Тихо стукали фишки. Привычные звуки, привычные жесты… Закрыв глаза, он бы мог увидеть Кэльха, склонившегося над столом — так часто лежал и смотрел на него, сосредоточенно перебиравшего пары костяшек. Но сейчас боялся уснуть.
Кэльх действительно сидел именно так. Смотрел на расклад, хмурился. Потянулся к фишке…
«Ну сколько говорить, огненные птицы — с каменными, а не с воздушными», — прозвучал в голове собственный голос. Когда-то объяснял Аэно… Фишка с полупрозрачной, нереальной птицей выпала из пальцев, разрушив построение, и Кэльх раздраженно смахнул все в шкатулку. Та не закрылась, но ему было все равно. Пожалуй, стоило лечь, голова действительно не соображала, и в комнате было жарковато. Утерев скатившуюся по виску каплю пота, Кэльх поднялся с места и почему-то не устоял на ногах, грохнувшись на пол.
Аэно подкинуло, он и сам едва не свалился, запнулся, но удержал равновесие, подскочил к Кэльху. И выругался, ощутив идущий от того нездоровый жар.
— Пламя мое, что же ты? — сил еще хватило, чтоб поднять и перетащить эти три шага к кровати. Сам уже чуть не рухнул сверху, но все же успел сместиться, прижался, целуя в лоб — уверяясь, что не примерещилось.
— Сейчас, Тамаю позову.
— Рысенок, со мной все хорошо… — вяло попытался запротестовать Кэльх. — Устал, ничего…
Сам уже понимал: говорит что-то не то. Слишком жарко, слишком печет изнутри чем-то. Но чем — не додумал, накатывала бредовая одурь, перемешивая мысли.
— Потерпи, леа энно, я сейчас. Потерпи, любимый.
Сон как рукой сняло, хотя тяжесть во всем теле была невероятная. Аэно шел, передвигая ноги, как будто те были мешками с мокрым песком. Мог бы, наверное, вызвать Уруша, послать, чтоб нашел и привел Тамаю. Мог бы сплести заклятье и вызвать ее огненным посланием через камин. Но мозги уже попросту не думали, вот и тащился по коридорам и ступеням, придерживаясь за стенку. И — повезло, целительница попалась идущей навстречу.
— Ты решил меня совсем работой добить? — ядовито поинтересовалась она, заступив Аэно дорогу. — Что отец, что сын — оба изо всех сил! Что стряслось, не договорил что-то?
— Кэльх… Жар… — пришлось мотнуть головой, чтобы чуть прояснилось окружающее и перестал заплетаться язык. — Сильный жар. Поторопись, прошу.
— … два идиота! — явно проглотила Тамая какое-то ругательство. — Сиди здесь, сейчас пришлю кого-нибудь, чтобы тебя обратно дотащил!
И только звонкая дробь каблучков вдали растаяла.
Добираться назад Аэно помогал этин Намайо. Молодому огневику пришлось поневоле выслушать, какой же он безответственный, да как свое здоровье гробит, без сапог по холодным коридорам, да что выпороть бы его розгами за такое небрежение. Он только едва заметно усмехался: распорядитель в своем ключе, как же не распечь, да и повод есть, удобный, весомый. Но когда в комнате кроме Тамаи обнаружилась еще и Кайса, склонившаяся над постелью — вот тогда обеспокоился даже ворчливый этин.
— Ты сразу сказать не мог? — развернулась, едва заметив Аэно, Кайса. — Не верю, что не заметил!
— Заметил, еще на хуторе, — виновато склонил голову Аэно. — В пути было не до того, а дома расслабился. Что с ним?
— Сам с собой поссорился. Нашел время! Теперь пока не договорится — так и будет лежать. Огонь не любит внутренних разногласий, сразу за такое наказывает.
— Как помочь? — выдыхая сквозь стиснувшиеся зубы. Аэно мгновенно вспомнился тот страшный день и ночь на постоялом дворе в Рашесе, когда отогревал Кэльха и боялся смежить ресницы и проснуться утром с остывшим телом в обнимку.
— Жар сбивать, воды давать… Как за больным в горячке ухаживать, в общем. Так, иди спать, сам уже скоро заболеешь, — Кайса кивнула этину Намайо, подставила вместо него плечо Аэно. — Иди-иди, о Кэльхе мы позаботимся, с ним посидят. А ты спи. Проснешься — подумаешь, что ему не так оказалось.
— Я не смогу не рядом, — на смущение сил не было уже совсем. — Здесь кровать большая, я с краешку лягу.
— А я тебя куда веду? Спи уже, горе ты беспокойное! — рявкнула на него Кайса, ссаживая на противоположный от Кэльха край кровати.
Уснул Аэно, наверное, еще и подушки головой не коснувшись. Провалился в черноту без видений, как в омут. И уже во сне нашарил рукой руку Кэльха, переплел пальцы. Только те не сжались в ответ.
Аэно тяжело вздохнул и все же отошел, почти упал на постель, уже лежа скидывая с ног легкие домашние сапожки. Глаза закрывались сами собой, но он снова распахивал их, затуманивающимся взглядом глядя в потолок, на игру каминных отблесков на побелке и темных балках. Тихо стукали фишки. Привычные звуки, привычные жесты… Закрыв глаза, он бы мог увидеть Кэльха, склонившегося над столом — так часто лежал и смотрел на него, сосредоточенно перебиравшего пары костяшек. Но сейчас боялся уснуть.
Кэльх действительно сидел именно так. Смотрел на расклад, хмурился. Потянулся к фишке…
«Ну сколько говорить, огненные птицы — с каменными, а не с воздушными», — прозвучал в голове собственный голос. Когда-то объяснял Аэно… Фишка с полупрозрачной, нереальной птицей выпала из пальцев, разрушив построение, и Кэльх раздраженно смахнул все в шкатулку. Та не закрылась, но ему было все равно. Пожалуй, стоило лечь, голова действительно не соображала, и в комнате было жарковато. Утерев скатившуюся по виску каплю пота, Кэльх поднялся с места и почему-то не устоял на ногах, грохнувшись на пол.
Аэно подкинуло, он и сам едва не свалился, запнулся, но удержал равновесие, подскочил к Кэльху. И выругался, ощутив идущий от того нездоровый жар.
— Пламя мое, что же ты? — сил еще хватило, чтоб поднять и перетащить эти три шага к кровати. Сам уже чуть не рухнул сверху, но все же успел сместиться, прижался, целуя в лоб — уверяясь, что не примерещилось.
— Сейчас, Тамаю позову.
— Рысенок, со мной все хорошо… — вяло попытался запротестовать Кэльх. — Устал, ничего…
Сам уже понимал: говорит что-то не то. Слишком жарко, слишком печет изнутри чем-то. Но чем — не додумал, накатывала бредовая одурь, перемешивая мысли.
— Потерпи, леа энно, я сейчас. Потерпи, любимый.
Сон как рукой сняло, хотя тяжесть во всем теле была невероятная. Аэно шел, передвигая ноги, как будто те были мешками с мокрым песком. Мог бы, наверное, вызвать Уруша, послать, чтоб нашел и привел Тамаю. Мог бы сплести заклятье и вызвать ее огненным посланием через камин. Но мозги уже попросту не думали, вот и тащился по коридорам и ступеням, придерживаясь за стенку. И — повезло, целительница попалась идущей навстречу.
— Ты решил меня совсем работой добить? — ядовито поинтересовалась она, заступив Аэно дорогу. — Что отец, что сын — оба изо всех сил! Что стряслось, не договорил что-то?
— Кэльх… Жар… — пришлось мотнуть головой, чтобы чуть прояснилось окружающее и перестал заплетаться язык. — Сильный жар. Поторопись, прошу.
— … два идиота! — явно проглотила Тамая какое-то ругательство. — Сиди здесь, сейчас пришлю кого-нибудь, чтобы тебя обратно дотащил!
И только звонкая дробь каблучков вдали растаяла.
Добираться назад Аэно помогал этин Намайо. Молодому огневику пришлось поневоле выслушать, какой же он безответственный, да как свое здоровье гробит, без сапог по холодным коридорам, да что выпороть бы его розгами за такое небрежение. Он только едва заметно усмехался: распорядитель в своем ключе, как же не распечь, да и повод есть, удобный, весомый. Но когда в комнате кроме Тамаи обнаружилась еще и Кайса, склонившаяся над постелью — вот тогда обеспокоился даже ворчливый этин.
— Ты сразу сказать не мог? — развернулась, едва заметив Аэно, Кайса. — Не верю, что не заметил!
— Заметил, еще на хуторе, — виновато склонил голову Аэно. — В пути было не до того, а дома расслабился. Что с ним?
— Сам с собой поссорился. Нашел время! Теперь пока не договорится — так и будет лежать. Огонь не любит внутренних разногласий, сразу за такое наказывает.
— Как помочь? — выдыхая сквозь стиснувшиеся зубы. Аэно мгновенно вспомнился тот страшный день и ночь на постоялом дворе в Рашесе, когда отогревал Кэльха и боялся смежить ресницы и проснуться утром с остывшим телом в обнимку.
— Жар сбивать, воды давать… Как за больным в горячке ухаживать, в общем. Так, иди спать, сам уже скоро заболеешь, — Кайса кивнула этину Намайо, подставила вместо него плечо Аэно. — Иди-иди, о Кэльхе мы позаботимся, с ним посидят. А ты спи. Проснешься — подумаешь, что ему не так оказалось.
— Я не смогу не рядом, — на смущение сил не было уже совсем. — Здесь кровать большая, я с краешку лягу.
— А я тебя куда веду? Спи уже, горе ты беспокойное! — рявкнула на него Кайса, ссаживая на противоположный от Кэльха край кровати.
Уснул Аэно, наверное, еще и подушки головой не коснувшись. Провалился в черноту без видений, как в омут. И уже во сне нашарил рукой руку Кэльха, переплел пальцы. Только те не сжались в ответ.
Глава 8
Аэно давно заметил: на грани яви и сна, особенно, если это был долгий сон для восстановления, его мысли разделяются, как слои воды, молока и масла. Сверху, ярче всего в последние шесть лет, с момента, когда осознал влюбленность, а затем и любовь к Кэльху, всегда были мысли о нем: как он, что с ним, где он?
Страница 44 из 98
