Делай, что должно. Хранители

Аэно, ему же больно… Разве можно так, рысенок?

— Только так и можно. Он был болен, неизлечимо болен. То, что мы сделали — милосердие, — как можно тверже сказал Аэно, не зная, слышит ли его Кэльх, вернее, понимает ли, что он говорит?

— Кэйлок… Чемс, — Кэльх замотал головой. — Их же не… Тоже?!

— Есть разные болезни. Кэйлок своей уже не отравит мир вокруг, а Чемс-то тут при чем? Он вообще не болен, такого живого и здорового нэх еще поискать придется.

— Их же тоже не вылечить… Разве… Разве я могу выбирать, кому жить, а кому? — Кэльх вздрогнул, сжался весь, будто от удара.

— Сейчас — да, и ты сам это знаешь. Они не люди. Они — как та болезнь, что пила силы мамы, помнишь? Тот яд, который выедал меня изнутри. Что ты сделал с ними, помнишь?

— Выжег.

Короткий, резкий ответ — будто удар острым клювом, уверенный и точный. Так порой добывают пропитание болотные птицы, Аэно видел на равнинах Ташертиса: стоят, изогнув длинные шеи, а потом раз — и в клюве только серебристый хвостик мелькнет. Видел он их и защищающимися. Сначала смеялся долго: метелка из перьев, ну что в ней может быть страшного? Пока Кэльх не объяснил, что эта «метелка» бьет клювом на удивление метко, а сила удара такова, что выбить глаз человеку — раз плюнуть.

— Верно. Выжжем заразу с земли — а потом будем лечить ее, греть. Кэльх, просыпайся. Хватит с самим собой воевать, незачем. Ты все верно сделал.

— А если я тебя не защищу, рысенок?

Тихо-тихо, едва слышно, так что Аэно разобрал лишь чудом. И рука — опять горячая, опять огонь голову поднимает, раздраженный и нервный.

— А ты и не должен. Это теперь моя обязанность — тебя защищать, — припечатал Аэно, внутренне негодуя: ну, только встань, сразу отхватишь и за «если», и за «не защищу». Кто-то, помнится, говорил, что некоторые знания только затрещинами в голову вбиваются? Вот и посмотрим.

— Почему? — огнем буквально полыхнуло, на виске Кэльха опять выступил пот. Пришлось опять свободной рукой снимать треклятый горячий пух, прежде чем ответить.

— Потому что я к этому готов, — это Аэно уже проговорил ему на ухо, поцеловал в потный висок, обжигая губы, снова выгладил волосы, лоб, плечи. Пуха стало поменьше, да и Кэльх затих. Только когда пальцы Аэно зарылись в волосы, моргнул медленно, сощурился, еще толком даже не понимая, где находится, но сразу узнавая.

— Рысенок?

— Хвала Стихиям, очнулся. Ну, зачем ты меня так пугаешь? Проснулся? Голоден?

— А… — что случилось, Кэльх все-таки не спросил. Нахмурился, вспоминая, потом взглянул почти жалобно. — Аэно, я что, опять свалился? Что на этот-то раз?!

— Как сказала Кайса, ты сам с собой не помирился. И она права, — сердито выговорил ему Аэно. — Вздумал угрызениями совести мучиться? Нашел, из-за кого!

— Значит, не прибредилось, — тоскливо заключил Кэльх. — Рысенок… Прости. Вечно со мной тебе хлопоты.

— Поговорим, как поешь. Встать сумеешь, или сил пока нет? Тогда лежи, я сейчас умыться тебе помогу, потом на кухню за едой сбегаю.

Встать Кэльх так и не смог. Порывался, но потом сдался, опять поглядев виновато, будто Аэно на него ругался. И вообще, был тихий и будто старался стать как можно незаметней. Виноватым Аэно Кэльха еще не видел и вот такие попытки прикинуться по недоразумению ожившей подушкой ни капли не одобрял. Опять на ум пришла та бедолажная птица, которая умела так сливаться с тростником, что и не отличишь. Шею вытянет и даже на ветру покачивается… Вот и Кэльх так покачивался, следуя за настроением Аэно, а не своим собственным. Хотелось тряхнуть или обнять — он даже и разобрать пока не мог. От этого у самого внутри будто Уруш сердце когтями драл. Аэно принес таз с теплой водой, помог сесть, умыл, вытер и взялся расчесывать спутанные и мокрые от пота волосы, пристроившись так, чтоб Кэльх мог опереться на его грудь спиной.

— Знаешь, это я виноват, — заговорил, когда мысли взбаламученные кое-как успокоились, потекли ровно. — Я тебя не защитил. Прости меня, леа энно.

— От чего, от самого себя? — Аэно не видел, но чуял: на губах любимого сейчас неправильная, вымученная улыбка. — Рысенок, а что значит это твое… «леа энно»? Или «леанно»? Я не разобрал.

Аэно вздохнул, наклонился к его уху:

— Пламя души. И, если понадобится, то да, и от тебя самого. И если ты будешь молчать, переживать все в себе — мне это сделать будет куда труднее. Ты помнишь, чему меня учил?

— «Если тебе чего-то хочется, но ты не знаешь, можно ли это — спроси меня», — дословно процитировал сам себя Кэльх. — Но к чему это?

— Ты меня учил говорить с тобой. Это, вообще-то, для обоих верно, или я ошибаюсь?

Кэльх замолчал. Надолго: Аэно успел дочесать ему волосы и уже отложил гребень, собираясь вставать, когда тот запрокинул голову.

— Прости. — И вот теперь в голосе слышалось вполне искреннее раскаянье.