Делай, что должно. Хранители

Не за то, что надумал — за то, что действительно сделал.

Аэно склонился к его лицу, поцеловал — мягко, осторожно, разглаживая языком сухие, обметанные губы. И в них же ответил, зная, что это правда:

— Прощаю. Только больше не молчи так.

Камин уютно потрескивал угольками, уложенная сверху чурочка, занимаясь, забавно вспискивала и шипела — видимо, непросохшая попалась. На ковре у камина, в гнезде из одеял и подушек, было на удивление уютно, особенно, когда щеки касались легкие прядки, мягкие и почти невесомые, выбившиеся из короткого, но толстого хвостика. Аэно закинул руку, наощупь нашел недавно подаренную Кэльху заколку, расстегнул ее, освобождая и остальные волосы.

— М-м? — почти задремавший, тот приоткрыл глаза, взглянул сонно. — Тебе все не дает покоя мой хохолок, рысенок?

— Угу. А еще мысль о том, как хотелось тебе его хор-р-рошей такой затрещиной пригладить, когда твои бредовые речи слушал. Рука не поднялась, хотя ты когда-то мне сказал, что некоторые знания только так и закрепляются в голове.

Некоторое время только полешко попискивало. Потом Кэльх зашевелился, выпутываясь из теплых рук, сел прямее, чуть запрокинув голову, подставляя то ли щеку, то ли горло.

— Знаешь, а мне не помешает. Чтобы точно не забыть…

— Есть у горцев поговорка одна: листок, который ты уронил в горный ручей, через два дня уже далеко на равнине, — Аэно усмехнулся, прянул вперед и вверх, сжал зубы на так опрометчиво подставленном горле, прихватывая нежную кожу совсем чуть-чуть, только чтоб почувствовал. Потом отпустил, но не отодвинулся, продолжая целовать, забираясь выше, к мочке уха, прислушиваясь к дыханию замершего на месте Кэльха. То частило, пока не сбилось окончательно. И пока Кэльх не опустил голову, подставляясь еще явственней.

— Есть… разные методы напомнить, рысенок, — только и сумел выдохнуть он, прежде чем Аэно накрыл его губы своими.

Глава 9

Ниилела не могла назвать себя слишком смелой или же слишком трусливой девушкой, но когда Аэно оставлял ее на попечении совершенно незнакомого водника в абсолютно чужом городе и тем более в чужой стране, желание у нее было одно: прыгнуть брату на руки, вцепиться всеми конечностями и завопить, чтобы не бросал тут одну. Аэно угадал это ее желание, обнял.

— Ния, все будет хорошо. Не бойся, тебя тут никто не обидит, я клянусь.

И она поверила, как всегда верила брату. Он же не зря так долго испытующе смотрел на Шорса Оазиса, что тот не выдержал и принялся клясться, что незнакомая светлорожденная будет ему младшей сестрой, не меньше. Наверное, Аэно было виднее, он только после этих слов отвел от южанина глаза, так и полыхавшие янтарным светом. Ниилела моргнула… Показалось, что ли? Обычные у Аэно глаза, разве что слишком светлые, чтоб называться карими. Как и у самого младшенького, Аленто. Показалось, не иначе. Ну быть же не может… Или может? А на праздниках, перед плясками — разве не такие же были? И у Кэльха — яркие-яркие, как кусочки неба.

Ния так задумалась, что не заметила, как страх ушел окончательно. Вот только что боялась, а сейчас уже шагает по улице, стараясь не потерять из виду белую накидку Оазиса, сразу выделяющую его из толпы, заполонившей улицы, такие непривычные и одновременно уютные, здесь, в Фарате. Она себя так иногда на тех самых праздниках чувствовала, поспевая за братом и Кэльхом.

Водник почувствовал — придержал размашистый шаг, оглянулся, улыбаясь ей. Ния аж засмотрелась, такое у него было лицо фактурное: какое-то лисье, особенно с этой его короткой черной бородкой и усами, рамкой обрамляющими яркие, полноватые губы. Острые скулы — и темные, как кусочки обсидиана, глаза, а ресницам бы и она позавидовала: чернущие, густые, хотя назвать их «девичьими» не поворачивался язык. От уголков глаз разбегались тонкой сеточкой морщинки, особенно когда Шорс улыбался. А в бородке и усах едва-едва заметно серебрилась седина, хотя он и не выглядел старым, нет — ровесником отца, может?

— А сколько вам лет? — ляпнула Ниилела, и тут же прикусила язык: ну что за бестактный вопрос, а? Кто же так разговор начинает-то?

— Да уж пятьдэсят вторую вэсну встрэтил, — усмехнулся тот. — Зови мэня просто по имэни, сэстричка.

— Да я вам в дочки гожусь… — и снова язык прикусить не успела, да что с ней такое?!

— В дочки так в дочки, — покладисто согласился южанин, улыбаясь еще шире, так что аж заблестели меж губ белым жемчугом удивительно крепкие зубы. — Только у нас нэ говорят «вы» своим,«вы» — это я и моя тэнь, что ль? — и рассмеялся. Смех у него был такое же гортанный, сухой и красивый.

Ниилела покраснела, но поняла, что на нее не злятся.

— А у нас говорят… Особенно старшим, — она решительно тряхнула головой. — Но хорошо, «ты» так«ты»! А сестра почему?

— Всэ нэх — братья и сэстры, у нас на югэ думают так.