Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8234
В сложенном виде тренога занимала совсем мало места, а, раскладываясь, превращалась в подставку для котелка и этих самых шариков. Стоило поднести к шарику горящую лучину или траву, он вспыхивал голубоватым пламенем, над которым очень быстро нагревалась вода.
Эти шарики Ниилела чуть ли на зуб не попробовала. Осмотрела, повертела, даже понюхала, пытаясь понять, из чего они сделаны. Только сейчас, глядя на все это, она действительно начинала понимать всю пропасть между темными и светлыми землями. Что вода, бегущая по трубам в Эфар-танне считалась неимоверной роскошью, вершиной гения… И что здесь подобное было в порядке вещей, одни купальни Фарата чего стоят. Или воздушные шары. Или даже такая мелочь, как топливо.
Как же они отстали, как же быстро движутся вперед пытливые умы огненных, имеющие под собой устойчивую мощь земли…
Шорс сидел у импровизированного очажка, улыбался, глядя на ее любопытство.
— Мы зовэм это «твэрдый огонь». Эго придумал Леах Фэрана, по-вашэму — «Спаситэль». Он в самом дэлэ спас тогда многих этим изобрэтэниэм, вэдь в пустынэ сложно отыскать дрова. Много лэт назад наши братья и сэстры топили очаги сушэным конским… э-э-э… конскими «яблоками», — нашелся мужчина с заменой, усмехаясь. — Ночи в пустынэ холоднэ, дэти болэли, пустынный народ называли провонявшим кизяком. Нэприятно.
Шорс удивительно ловко готовил горячую пищу на этом огне, да и вообще был очень явно привычен к долгим путешествиям. Все его имущество было подчинено целесообразности и экономии. Взять хотя бы набор продуктов. Ниилела впервые видела, как невзрачные буро-коричневатые комочки в горячей воде расходились, превращаясь в кусочки мяса, а каша из раздавленного и высушенного зерна готовилась практически молниеносно, и воды на нее уходило совсем немного. Наверное, это все тоже имело большое значение для кочевников юга.
Ее интересовало все — и палатка из плотной шерсти, и особые спальные мешки из такой же ткани, подбитые каким-то незнакомым мехом, в которых было так тепло и уютно, и белоснежные дахаты из тонкого, но плотного шелка. Шорс Оазис не скупился на объяснения, рассказывая ей, зачем нужны эти платки-накидки, почему они имеют такую странную форму — неправильного, вытянутого двумя нижними углами шестиугольника, зачем нужен тот толстый плетеный шнур и тонкие костяные браслеты, которые Ниилела нашла в свертке с дахатом.
Постепенно она перестала обращать внимание на акцент Шорса, понимать его речь становилось все проще.
— Дахат — это защита от палящего солнца и песка, от степной пыли и пыльцы некоторых трав. Гляди, дочка, как надо, — Шорс накидывал платок на голову, ловко закрепляя его шнуром-башта, перекрещивал углы, пряча под тканью все лицо, оставляя открытыми только глаза. Нижние углы прикреплялись к браслетам специальными петельками, чтобы не развевались ветром. Этими же петельками можно было их подобрать, закрепляя башта, если требовались совсем свободные руки.
Ниилела, промучившись три дня, все же научилась правильно надевать дахат. И как раз вовремя: степь постепенно становилась суше, трава ниже, потом пошли голые каменистые проплешины. Потом трава и вовсе пропала, а камень сменился желтовато-бурой растрескавшейся коркой глины. Кони ступали по ней аккуратно, глина под копытами крошилась в пыль.
— Скоро будет Мирьяр, первый большой оазис, после которого только пески. Там оставим лошадей, — сказал Шорс.
— А их много? Оазисов? — тихо спросила Ния.
Ей было странно и почти страшно в этой высушенной солнцем земле. И еще более странно осознавать, что это самое солнце, в горах пусть иногда и слепившее, но согревавшее землю и освещавшее путь, здесь может быть настолько безжалостно-ярким, злым, испаряющим всю воду. Она сама чувствовала, как высыхает. Дышать было тяжело, края дахата неприятно касались лица, но без них в нос тут же забивалась пыль, и становилось еще хуже. Не понимай она, что воду надо беречь — не отрывалась бы от фляги, ощущая себя бездонной бочкой, которую не наполнить даже и морем.
Шорс уверял: привыкнет. Шорс говорил: именно поэтому отсюда ушли маги воды и вернулись, лишь осознав опасность пустыни. Шорс замолкал, глядел на подрагивающую линию горизонта. Думал, взвешивал слова.
— Оазисов и много, и мало. Много, чтобы дать людям возможность здесь жить. Мало — чтобы наполнить жизнью пустыню. У нас мало магов воды, очень мало. В Ташертисе каждый из них известен, и почти все живут и работают здесь. Они приезжают сразу, едва закончив обучение. Твои ровесники, дочка. Никто не отказывает. Не все из них Хранители, но большая часть становится ими. — Он помолчал, потом кивнул своим мыслям и указал вытянутой рукой: — Смотри и запоминай, это ориентиры.
Впереди маячила белоснежная башенка. Когда подъехали ближе, Ниилела ахнула, уразумев, из чего та сложена. Это были выбеленные солнцем кости — огромные дуги ребер и мощные берцовые, пригнанные, прилаженные одна к другой так, что никакой ветер и буря не могли раскидать и засыпать песком.
Эти шарики Ниилела чуть ли на зуб не попробовала. Осмотрела, повертела, даже понюхала, пытаясь понять, из чего они сделаны. Только сейчас, глядя на все это, она действительно начинала понимать всю пропасть между темными и светлыми землями. Что вода, бегущая по трубам в Эфар-танне считалась неимоверной роскошью, вершиной гения… И что здесь подобное было в порядке вещей, одни купальни Фарата чего стоят. Или воздушные шары. Или даже такая мелочь, как топливо.
Как же они отстали, как же быстро движутся вперед пытливые умы огненных, имеющие под собой устойчивую мощь земли…
Шорс сидел у импровизированного очажка, улыбался, глядя на ее любопытство.
— Мы зовэм это «твэрдый огонь». Эго придумал Леах Фэрана, по-вашэму — «Спаситэль». Он в самом дэлэ спас тогда многих этим изобрэтэниэм, вэдь в пустынэ сложно отыскать дрова. Много лэт назад наши братья и сэстры топили очаги сушэным конским… э-э-э… конскими «яблоками», — нашелся мужчина с заменой, усмехаясь. — Ночи в пустынэ холоднэ, дэти болэли, пустынный народ называли провонявшим кизяком. Нэприятно.
Шорс удивительно ловко готовил горячую пищу на этом огне, да и вообще был очень явно привычен к долгим путешествиям. Все его имущество было подчинено целесообразности и экономии. Взять хотя бы набор продуктов. Ниилела впервые видела, как невзрачные буро-коричневатые комочки в горячей воде расходились, превращаясь в кусочки мяса, а каша из раздавленного и высушенного зерна готовилась практически молниеносно, и воды на нее уходило совсем немного. Наверное, это все тоже имело большое значение для кочевников юга.
Ее интересовало все — и палатка из плотной шерсти, и особые спальные мешки из такой же ткани, подбитые каким-то незнакомым мехом, в которых было так тепло и уютно, и белоснежные дахаты из тонкого, но плотного шелка. Шорс Оазис не скупился на объяснения, рассказывая ей, зачем нужны эти платки-накидки, почему они имеют такую странную форму — неправильного, вытянутого двумя нижними углами шестиугольника, зачем нужен тот толстый плетеный шнур и тонкие костяные браслеты, которые Ниилела нашла в свертке с дахатом.
Постепенно она перестала обращать внимание на акцент Шорса, понимать его речь становилось все проще.
— Дахат — это защита от палящего солнца и песка, от степной пыли и пыльцы некоторых трав. Гляди, дочка, как надо, — Шорс накидывал платок на голову, ловко закрепляя его шнуром-башта, перекрещивал углы, пряча под тканью все лицо, оставляя открытыми только глаза. Нижние углы прикреплялись к браслетам специальными петельками, чтобы не развевались ветром. Этими же петельками можно было их подобрать, закрепляя башта, если требовались совсем свободные руки.
Ниилела, промучившись три дня, все же научилась правильно надевать дахат. И как раз вовремя: степь постепенно становилась суше, трава ниже, потом пошли голые каменистые проплешины. Потом трава и вовсе пропала, а камень сменился желтовато-бурой растрескавшейся коркой глины. Кони ступали по ней аккуратно, глина под копытами крошилась в пыль.
— Скоро будет Мирьяр, первый большой оазис, после которого только пески. Там оставим лошадей, — сказал Шорс.
— А их много? Оазисов? — тихо спросила Ния.
Ей было странно и почти страшно в этой высушенной солнцем земле. И еще более странно осознавать, что это самое солнце, в горах пусть иногда и слепившее, но согревавшее землю и освещавшее путь, здесь может быть настолько безжалостно-ярким, злым, испаряющим всю воду. Она сама чувствовала, как высыхает. Дышать было тяжело, края дахата неприятно касались лица, но без них в нос тут же забивалась пыль, и становилось еще хуже. Не понимай она, что воду надо беречь — не отрывалась бы от фляги, ощущая себя бездонной бочкой, которую не наполнить даже и морем.
Шорс уверял: привыкнет. Шорс говорил: именно поэтому отсюда ушли маги воды и вернулись, лишь осознав опасность пустыни. Шорс замолкал, глядел на подрагивающую линию горизонта. Думал, взвешивал слова.
— Оазисов и много, и мало. Много, чтобы дать людям возможность здесь жить. Мало — чтобы наполнить жизнью пустыню. У нас мало магов воды, очень мало. В Ташертисе каждый из них известен, и почти все живут и работают здесь. Они приезжают сразу, едва закончив обучение. Твои ровесники, дочка. Никто не отказывает. Не все из них Хранители, но большая часть становится ими. — Он помолчал, потом кивнул своим мыслям и указал вытянутой рукой: — Смотри и запоминай, это ориентиры.
Впереди маячила белоснежная башенка. Когда подъехали ближе, Ниилела ахнула, уразумев, из чего та сложена. Это были выбеленные солнцем кости — огромные дуги ребер и мощные берцовые, пригнанные, прилаженные одна к другой так, что никакой ветер и буря не могли раскидать и засыпать песком.
Страница 52 из 98
