Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8241
Дикие, крупные, мохнатые и очень ядовитые, они собирали нектар с пустынных растений в тот краткий период весеннего цветения, что наполнял безжизненные пески буйством красок и ароматов. Потом впадали в спячку на большую часть года. Найти гнездо поблизости от «диких», природных оазисов было большой удачей и смертельным риском. И все же находили, забирали не все соты, оставляя ровно столько, сколько требовалось рою, чтобы не погибнуть.
Готовили шурпа — вываривали крупные кости и выбивали из них мозг, резали тонкими полосками хрящи из крыльев дракко, кусочками — сердце, печень и легкие, мозг, и все это тушили в молоке тех же дракко. Когда Ния узнала, что эти ящеры — не совсем ящеры, что своих детенышей они тоже кормят молоком, у нее случился острый приступ удивления пополам с умилением. А еще понимания: так много надо узнать, так много спросить… Но при этом не надоедать окружающим, хотя, будь ее воля, забрасывала бы вопросами. И вообще, стоило, как Аэно, завести себе книгу для записей, чтобы не забыть ничего. Это она сглупила, что не взяла. Приходилось полагаться только на собственную память, расспрашивать, если было место и время. Всех: Шорса, если он оказывался рядом, того земляного — Сатор Шайхадд его звали, людей в лагере во время отдыха, сейчас — женщин за готовкой.
А когда готовка была закончена… Тут наступило и вовсе что-то невообразимое: женская часть лагеря огородила себе уголок у колодца и после принялась прихорашиваться. Там как раз выставили на яростное солнце еще с утра кожаные мехи с водой, чтоб согрелись. Никто не стеснялся — вот в чем был подвох. Мужчины в эту часть лагеря вовсе и шагу в это время сделать не смели. Это было так странно, что Ниилела даже не краснела, хотя глаза были, как две плошки: виданное ли дело, такое творить! Но предвкушение праздника было сильнее, к тому же, она надеялась, что получится еще хоть словом перемолвиться с Сатором…
Земляной запал ей в память. Ния пока сама себе не хотела признаваться, но и в душу тоже. Что-то в нем было такое… Только вот она — дочь Эфара, нейхини. А значит, никаких опрометчивых шагов, сначала присмотреться, что да как, каков собой. Ну, внутри. Внешне-то хор-рош, смотреть и смотреть бы. Она ошиблась: он был молод, но все же постарше нее. На десять лет старше, уж об этом вызнать труда не составило, особенно когда рассказывала с огромными от восторга глазами о том, что увидела там, на месте будущего оазиса Датнаш. Старшие женщины не преминули просветить о том, кто таков, как зовут, чем дышит, чем живет. Даже прозвище перевели, посмеиваясь. Песчаным червем его обозвали, да не они, а пришлые. Мол, как-то срочно нужно было сказать о надвигающейся буре, дракко не было, пешком — не успеть. Вот и собрал землю, заставил её ожить, да не просто ожить, а превратив в громадную песчаную змею. Водились тут такие, слепые и кольчатые, действительно на червей похожие, Ния своими глазами видела. Только парень по молодости обиделся и назвался по-своему, чтобы звучало гордо. А то — «червь»…
Прозвище Ние нравилось. Было в нем что-то… похожее на шорох осыпающихся дюн, на шелест песка по их гребням, спрессованным ветром в монолит. Шайхадд… И в то же время — твердая надежность каменного ложа под водной жилой. Ния не могла себе запретить думать о нем, не хватало на это сил.
Женщины выкупались, вымыли свои роскошные косы — здесь не принято было резать волос с самого рождения, ни мужчинам, ни женщинам. Ниилела смотрела на то, как под легким ветерком сушатся эти шелковые пелены, сверкают и переливаются солнечными искрами… и завидовала. А они завидовали — по-доброму, без толики злости — ее тяжелым пепельным кудрям. Вот уж что стоило труда промыть, ополаскивать пришлось долго, долго и сушиться, а потом еще и расчесывать все это богатство. Она даже в сердцах хотела отрезать, как сделал брат — отговаривали все, особенно старшие женщины.
— Что ты, деточка! Нельзя!
— Но почему? — недоумевала Ния. — Отрастет же, а пока удобней будет!
— В волосах, как считают у нас, запас жизненных сил, — усмехнулась ей Варияна, старшая над женщинами лагеря. — Да и просто не принято.
Расчесывали Нию в шесть рук. И косу плели так же, бережно, осторожно, выплетая из своевольных кудрей что-то узорное, что сама Ния только на ощупь и могла оценить. А потом принесли, с миру по нитке, праздничный наряд. Тут-то девушка и ахнула: куда подевались повседневные белые шалва и рубахи! Алые, зеленые, синие, желтые, оранжевые — переплетались на ткани замысловатые узоры, сверкал драгоценный сердоликовый бисер, сухо перещелкивались костяные подвески, украшенные искусно врезанными в кость камнями-кабошонами из редкостного и баснословно дорогого синего и зеленого опала, прохладной тяжестью ложились на ключицы ожерелья из резных костяных бусин, перенизанных с огнистыми топазами.
— Да это ж… Это же не я! — только и смогла выдохнуть Ния, когда одели, посмеиваясь над её восторгами. — Вот совсем-совсем не я!
Готовили шурпа — вываривали крупные кости и выбивали из них мозг, резали тонкими полосками хрящи из крыльев дракко, кусочками — сердце, печень и легкие, мозг, и все это тушили в молоке тех же дракко. Когда Ния узнала, что эти ящеры — не совсем ящеры, что своих детенышей они тоже кормят молоком, у нее случился острый приступ удивления пополам с умилением. А еще понимания: так много надо узнать, так много спросить… Но при этом не надоедать окружающим, хотя, будь ее воля, забрасывала бы вопросами. И вообще, стоило, как Аэно, завести себе книгу для записей, чтобы не забыть ничего. Это она сглупила, что не взяла. Приходилось полагаться только на собственную память, расспрашивать, если было место и время. Всех: Шорса, если он оказывался рядом, того земляного — Сатор Шайхадд его звали, людей в лагере во время отдыха, сейчас — женщин за готовкой.
А когда готовка была закончена… Тут наступило и вовсе что-то невообразимое: женская часть лагеря огородила себе уголок у колодца и после принялась прихорашиваться. Там как раз выставили на яростное солнце еще с утра кожаные мехи с водой, чтоб согрелись. Никто не стеснялся — вот в чем был подвох. Мужчины в эту часть лагеря вовсе и шагу в это время сделать не смели. Это было так странно, что Ниилела даже не краснела, хотя глаза были, как две плошки: виданное ли дело, такое творить! Но предвкушение праздника было сильнее, к тому же, она надеялась, что получится еще хоть словом перемолвиться с Сатором…
Земляной запал ей в память. Ния пока сама себе не хотела признаваться, но и в душу тоже. Что-то в нем было такое… Только вот она — дочь Эфара, нейхини. А значит, никаких опрометчивых шагов, сначала присмотреться, что да как, каков собой. Ну, внутри. Внешне-то хор-рош, смотреть и смотреть бы. Она ошиблась: он был молод, но все же постарше нее. На десять лет старше, уж об этом вызнать труда не составило, особенно когда рассказывала с огромными от восторга глазами о том, что увидела там, на месте будущего оазиса Датнаш. Старшие женщины не преминули просветить о том, кто таков, как зовут, чем дышит, чем живет. Даже прозвище перевели, посмеиваясь. Песчаным червем его обозвали, да не они, а пришлые. Мол, как-то срочно нужно было сказать о надвигающейся буре, дракко не было, пешком — не успеть. Вот и собрал землю, заставил её ожить, да не просто ожить, а превратив в громадную песчаную змею. Водились тут такие, слепые и кольчатые, действительно на червей похожие, Ния своими глазами видела. Только парень по молодости обиделся и назвался по-своему, чтобы звучало гордо. А то — «червь»…
Прозвище Ние нравилось. Было в нем что-то… похожее на шорох осыпающихся дюн, на шелест песка по их гребням, спрессованным ветром в монолит. Шайхадд… И в то же время — твердая надежность каменного ложа под водной жилой. Ния не могла себе запретить думать о нем, не хватало на это сил.
Женщины выкупались, вымыли свои роскошные косы — здесь не принято было резать волос с самого рождения, ни мужчинам, ни женщинам. Ниилела смотрела на то, как под легким ветерком сушатся эти шелковые пелены, сверкают и переливаются солнечными искрами… и завидовала. А они завидовали — по-доброму, без толики злости — ее тяжелым пепельным кудрям. Вот уж что стоило труда промыть, ополаскивать пришлось долго, долго и сушиться, а потом еще и расчесывать все это богатство. Она даже в сердцах хотела отрезать, как сделал брат — отговаривали все, особенно старшие женщины.
— Что ты, деточка! Нельзя!
— Но почему? — недоумевала Ния. — Отрастет же, а пока удобней будет!
— В волосах, как считают у нас, запас жизненных сил, — усмехнулась ей Варияна, старшая над женщинами лагеря. — Да и просто не принято.
Расчесывали Нию в шесть рук. И косу плели так же, бережно, осторожно, выплетая из своевольных кудрей что-то узорное, что сама Ния только на ощупь и могла оценить. А потом принесли, с миру по нитке, праздничный наряд. Тут-то девушка и ахнула: куда подевались повседневные белые шалва и рубахи! Алые, зеленые, синие, желтые, оранжевые — переплетались на ткани замысловатые узоры, сверкал драгоценный сердоликовый бисер, сухо перещелкивались костяные подвески, украшенные искусно врезанными в кость камнями-кабошонами из редкостного и баснословно дорогого синего и зеленого опала, прохладной тяжестью ложились на ключицы ожерелья из резных костяных бусин, перенизанных с огнистыми топазами.
— Да это ж… Это же не я! — только и смогла выдохнуть Ния, когда одели, посмеиваясь над её восторгами. — Вот совсем-совсем не я!
Страница 59 из 98
