Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8242
— Зато какая вышла красавица, — хитро сверкнула глазами Варияна.
Цветной дахат вместо повседневного башта придерживал сегодня настоящий венец с длинными подвесками, края дахата прицепили к браслетам со сквозными прорезными узорами, почти по-горски присобравшими широкие рукава бирюзово-сине-зеленой рубахи.
— Танцевать будешь — акмену оперенью позавидуют!
Акмену назывались здешние хищные птицы, похожие на сокола, только грудка и изнанка крыльев у них отличались ярким голубым оперением, делавшим их невидимками на фоне неба. Ния почти задохнулась: еще и танцевать? Да она же только горские танцы и знает! Они хоть к наряду подходят, а те, которые учила с учителями — о тех и вообще вспоминать не хочется, оставить в пыльных гулких залах. Но щеки вспыхнули не от этого. Если танцы…
— А как принято? Кто к кому подходит? — живо поинтересовалась она, вызвав общий смех.
— Все ко всем. В Росную Ночь стесняться не принято. Нравится парень — идешь к нему, нравится парню девица — и он подойдет. Никто в обиде не останется и без тепла не замерзнет.
Вот тут щеки у Ниилелы и заалели. Если так… ой, что ж будет! Ой, как охота взглянуть на Сатора — ведь наверняка же тоже готовился!
— Особенно мужчин без тепла оставить нельзя никак, они-то для себя воду не грели, — прыснул кто-то, и все вокруг закатились смехом, всплескивая руками.
Быстро убрали ширмы — катился к закату день, мужчины уже кошмы разостлали, подушки принесли, на белое полотно выставили все, что было наготовлено и специально к празднику привезено из обжитых оазисов. И фрукты, и зелень, и вино в пузатых глиняных бутылях — редкость для кочевого народа. Его и было немного, от силы каждому по чарке налить.
Мужчины ждали у кошм — выстроились длинным рядом, красавцы как на подбор, в ярких нарядах, лучших, приберегаемых для таких вот редких праздников. Задорно сверкали глазами: вот воздадут должное искусству женщин, и можно будет разобрать инструменты, а играть хоть на флейте, хоть на катто — двойном барабанчике, похожем формой на песочные часы, хоть на колокольцах, очень напомнивших Ние знакомые горские онни, хоть на струнном чиве, умели все.
К Ние чуть наклонилась Варияна, к которой девушка неосознанно жалась поближе, боясь попасть впросак:
— Сейчас наше время, мы ведем: садись рядом с тем, кого хочешь накормить, угощай. Ты к пище ручки приложила изрядно, так что вправе. Да не смущайся, мужи наши за честь почтут из твоих ручек хоть лепешку с шурпа принять. Ну, идем.
И они пошли. Гордо выступали все эти женщины и девушки, гордо несли себя. Ния ощущала себя среди них странно, хотя тоже гордо вышагивала вперед, слыша сухой перестук бусин-подвесок. Смущалась от взглядов, пока не поняла: не только на нее так смотрят. И все воспринимают это как должное, потому что красивы, потому что цену себе знают, потому что… Ой, да много «потому» и«что». И Ния просто тоже приняла происходящее как должное, позволила общему потоку увлечь, закружить, только все высматривала тот камушек, у какого остановиться. Мелькнуло лицо Шорса, ему Ния улыбнулась, но и только, да и тот лишь кивнул в ответ. Еще знакомые: молодые и пожилые, те, с кем она ездила в пустыню, с кем училась и у кого училась. И — Сатор. И — остановиться, опустить ресницы, потому что сердце в груди бухает, только из-за гула голосов и звонкого женского смеха не слышно. А он припал на колено, коснулся обеих рук, забрал пальцы в шершавые ладони.
— Накормишь меня, красавица? Камень из твоих рук медовой лепешкой станет.
— Брось, буду я тебя камнями кормить, — невольно рассмеялась Ниилела. — Ты только самого вкусного заслужил!
И ведь не врала, не лукавила ни капли. Действительно заслужил, всего и разом, как все здесь. Но вот в её глазах — в особенности. И на кошмы повела его за руку, усадила рядом, поражаясь тому, с какой хищной, звериной грацией устраивался Сатор — на расстоянии тепла, соблюдая строгие обычаи кочевого племени. Как с поклоном подал ей свою миску, чтоб наполнила, чем пожелает. Вкусов его Ния не знала, но собиралась узнать. И вообще все-все о нем узнать, потому что невозможно же: как тут вообще двигаться и думать, когда эти глаза рядом? Да они как Око Удэши, в них нырнуть и не выныривать.
Рядом ели, смеялись, перешучивались, хвалили — Ния не замечала. Только его, только то, что говорил Сатор, его немудреные, но искренние похвалы, то, как касался осторожно ее рук, принимая наполненную золотистым вином костяную чару.
— Твоя ласка, Нийя, — так странно выговаривал ее краткое имя.
И вроде бы все так говорили, и вроде просто выражение такое, а все равно щеки горели.
— Потанцуешь со мной? Ну, потом, когда… Только я по-вашему не умею!
— Я научу, это не трудно, — он улыбался, открыто, ярко, от вина стали ярче губы, поблескивали в свете зажженных после заката магических светильников ровные белые зубы.
Цветной дахат вместо повседневного башта придерживал сегодня настоящий венец с длинными подвесками, края дахата прицепили к браслетам со сквозными прорезными узорами, почти по-горски присобравшими широкие рукава бирюзово-сине-зеленой рубахи.
— Танцевать будешь — акмену оперенью позавидуют!
Акмену назывались здешние хищные птицы, похожие на сокола, только грудка и изнанка крыльев у них отличались ярким голубым оперением, делавшим их невидимками на фоне неба. Ния почти задохнулась: еще и танцевать? Да она же только горские танцы и знает! Они хоть к наряду подходят, а те, которые учила с учителями — о тех и вообще вспоминать не хочется, оставить в пыльных гулких залах. Но щеки вспыхнули не от этого. Если танцы…
— А как принято? Кто к кому подходит? — живо поинтересовалась она, вызвав общий смех.
— Все ко всем. В Росную Ночь стесняться не принято. Нравится парень — идешь к нему, нравится парню девица — и он подойдет. Никто в обиде не останется и без тепла не замерзнет.
Вот тут щеки у Ниилелы и заалели. Если так… ой, что ж будет! Ой, как охота взглянуть на Сатора — ведь наверняка же тоже готовился!
— Особенно мужчин без тепла оставить нельзя никак, они-то для себя воду не грели, — прыснул кто-то, и все вокруг закатились смехом, всплескивая руками.
Быстро убрали ширмы — катился к закату день, мужчины уже кошмы разостлали, подушки принесли, на белое полотно выставили все, что было наготовлено и специально к празднику привезено из обжитых оазисов. И фрукты, и зелень, и вино в пузатых глиняных бутылях — редкость для кочевого народа. Его и было немного, от силы каждому по чарке налить.
Мужчины ждали у кошм — выстроились длинным рядом, красавцы как на подбор, в ярких нарядах, лучших, приберегаемых для таких вот редких праздников. Задорно сверкали глазами: вот воздадут должное искусству женщин, и можно будет разобрать инструменты, а играть хоть на флейте, хоть на катто — двойном барабанчике, похожем формой на песочные часы, хоть на колокольцах, очень напомнивших Ние знакомые горские онни, хоть на струнном чиве, умели все.
К Ние чуть наклонилась Варияна, к которой девушка неосознанно жалась поближе, боясь попасть впросак:
— Сейчас наше время, мы ведем: садись рядом с тем, кого хочешь накормить, угощай. Ты к пище ручки приложила изрядно, так что вправе. Да не смущайся, мужи наши за честь почтут из твоих ручек хоть лепешку с шурпа принять. Ну, идем.
И они пошли. Гордо выступали все эти женщины и девушки, гордо несли себя. Ния ощущала себя среди них странно, хотя тоже гордо вышагивала вперед, слыша сухой перестук бусин-подвесок. Смущалась от взглядов, пока не поняла: не только на нее так смотрят. И все воспринимают это как должное, потому что красивы, потому что цену себе знают, потому что… Ой, да много «потому» и«что». И Ния просто тоже приняла происходящее как должное, позволила общему потоку увлечь, закружить, только все высматривала тот камушек, у какого остановиться. Мелькнуло лицо Шорса, ему Ния улыбнулась, но и только, да и тот лишь кивнул в ответ. Еще знакомые: молодые и пожилые, те, с кем она ездила в пустыню, с кем училась и у кого училась. И — Сатор. И — остановиться, опустить ресницы, потому что сердце в груди бухает, только из-за гула голосов и звонкого женского смеха не слышно. А он припал на колено, коснулся обеих рук, забрал пальцы в шершавые ладони.
— Накормишь меня, красавица? Камень из твоих рук медовой лепешкой станет.
— Брось, буду я тебя камнями кормить, — невольно рассмеялась Ниилела. — Ты только самого вкусного заслужил!
И ведь не врала, не лукавила ни капли. Действительно заслужил, всего и разом, как все здесь. Но вот в её глазах — в особенности. И на кошмы повела его за руку, усадила рядом, поражаясь тому, с какой хищной, звериной грацией устраивался Сатор — на расстоянии тепла, соблюдая строгие обычаи кочевого племени. Как с поклоном подал ей свою миску, чтоб наполнила, чем пожелает. Вкусов его Ния не знала, но собиралась узнать. И вообще все-все о нем узнать, потому что невозможно же: как тут вообще двигаться и думать, когда эти глаза рядом? Да они как Око Удэши, в них нырнуть и не выныривать.
Рядом ели, смеялись, перешучивались, хвалили — Ния не замечала. Только его, только то, что говорил Сатор, его немудреные, но искренние похвалы, то, как касался осторожно ее рук, принимая наполненную золотистым вином костяную чару.
— Твоя ласка, Нийя, — так странно выговаривал ее краткое имя.
И вроде бы все так говорили, и вроде просто выражение такое, а все равно щеки горели.
— Потанцуешь со мной? Ну, потом, когда… Только я по-вашему не умею!
— Я научу, это не трудно, — он улыбался, открыто, ярко, от вина стали ярче губы, поблескивали в свете зажженных после заката магических светильников ровные белые зубы.
Страница 60 из 98
