Делай, что должно. Хранители

Поцеловать бы, да как резким рывком: нельзя, честь нейхини! Сначала присмотреться, потом — к отцу, разрешения спрашивать, если и впрямь все по душе придется. Воспитание нехо Аирэна было настолько жестким, настолько въелось в самую суть, что Ния даже в руки себя взять смогла. Улыбалась, смеялась, тянула за рукав, когда зазвучала музыка, но и только. А внутри — мысли, мысли, мысли… Снова вспомнился брат, на задворках разума всколыхнулась зависть — ему-то, огневику, было не только можно, но и нужно обниматься, вот бы и ей Стихии подарили огонь! А потом как под дых ударило: а ты бы тогда попала сюда, дурочка? Познакомилась бы со всеми этими людьми — и с ним, с Сатором? Нет? Вот и не гневи Стихии. Зажми себя в кулак, ты дочь нехо Чистейшего рода!

Ния видела танцы горские, горячие, буйные, походившие на схватку больше, чем на что-то иное — мужские. И плывущих, словно гордые орлицы в небе, женщин Эфара. Здесь было иначе. Сатор показывал ей движения — одинаковые для всех, переплетал пальцы и вел под вздернутыми вверх руками других пар, чтобы встать в начале вереницы — «родничок». Обнимал ладонями подчеркнутую шелковым поясом талию и кружил, а она взмахивала руками-рукавами-дахатом и смеялась, уже не в силах сдерживать заходящееся сердце. Хотелось, до потери сознания хотелось, чтоб прижал крепче, чтоб сам — сам! — наклонился, уколол усами… Горели щеки от таких мыслей. Сладко и больно тянуло под ложечкой.

Смогла, удержалась. Удержала себя в руках, не натворила глупостей. Даже когда Сатор отвел чуть в сторону от площади и светильников, в темноту, усадил на песок, на свой разостланный дахат, чтобы отдышалась, чтобы пришла в себя, глядя на огромные яркие звезды — даже там по уму, а не по сердцу сделала. Улыбнулась и спросила:

— А у вас только на праздник женщины выбирать могут?

Он сверкнул глазами, звезды отражались в них, как, наверное, отражались в напоенной Силой воде Ока Удэши:

— Женщина — милость Стихий, их живое воплощение, и оттого кто может связать ее и запретить ей? — говорил, как пел, так мог и брат, завораживая голосом. — Выбор ее священен, и нет разницы, в какую ночь и в какой день года он сделан.

— Я запомню, — серьезно ответила она.

Сатор не позволил себе ничего большего, кроме как согреть ее руки в своих ладонях. Они у него были шершавые от песка, широкие, крепкие ладони. Надежные — приходило в голову первым делом. И после проводил к ее шатру, поклонился на прощание:

— Спасибо за ласку, Нийя. Лучшая Росная Ночь в моей жизни была, — и ушел.

Роса легла на песок искристым инеем.

К Шорсу Оазису Сатор подошел через пару дней. Как раз хватило, чтобы приглядеться к Ние, понять, что по душе да по сердцу. Хорошая девушка, правильная. И стихия — как глоток воды, тот самый, из фляги, что принесла в их первую встречу.

К Шорсу — потому что он привез девушку, он дочкой называл, он опекал. А значит, и спрашивать у него, есть ли родня у избранницы, к кому посылать проверенного друга с дарами. Или, если нет, если одна в роду осталась или от семьи сюда сбежала — не согласится ли сам Оазис старшим родичем стать.

И сперва не понял, отчего сошлись на переносице густые брови старшего нэх.

— Идем-ка, поговорим, брат, — кивнул тот и отправился за границы лагеря, подальше от чужих любопытных ушей. Не то, чтоб кому-то не доверял, просто говорить о таком стоило сугубо наедине.

Сатор пошел следом, тоже хмурясь. Что не так? Вроде бы, все правильно сделал, нигде против обычаев и чисто человеческого не поступился. Значит, не в нем дело?

Шорс остановился там, где еще был виден лагерь, но вокруг не было никого. Вздохнул и не стал ходить голодным дракко вокруг куска мяса:

— Не по руке ты акмену приручить хочешь, Сатор Шайхадд. Девочка — дочь могущественного нэх из-за Граничного хребта, ни он от нее, ни она от рода не отрекались, ее братья за нее порвут любого, как безумный шахсин …. Имя ее рода — анн-Теалья анн-Эфар.

Анн-анн… Что-то такое Сатор слышал, еще совсем в юности, от заезжих стариков. Тогда те прибыли с картами и бумагами, долго сидели со старшими, считали, спорили. О воде, о чем же еще, но он тогда не понимал сути слов. А вот рассказы того белоголового от старости огненного из Счетного Цеха запомнил хорошо. Тот нэх сидел у костра, грелся и рассказывал, а пламя по его воле вздымалось все выше и выше, к самому небу, рождая невероятные картины. Амах Сказитель звали его. И истории потом передавали из уст в уста. О крови земли; о нэх в короне из самого солнца; о море, в котором плавают льдины; о городе сотни островов и тысячи флагов; о великом маге неба, против которого в бою не мог устоять никто.

Аирэне анн-Теалья анн-Эфар.

Не просто не по руке акмену. Такое как мираж — только смотреть да дивиться, не надеясь даже прикоснуться, пусть и рвется к ней душа.

— Я понял, брат.