Делай, что должно. Хранители

А из песка поднимались три фигуры, вырастали, будто в дурном кошмаре, тянули черные руки… Шорс оказался рядом одним прыжком, схватил протянутую кисть, какую-то костлявую, перевитую жилами, сжал запястье, выламывая. Ния успела только назад дернуться, когда Шорс закричал, высоко и пронзительно. Его пальцы усыхали, скрючивались, будто у годы пролежавшего в песках мертвеца.

Услышал ли Сатор этот крик, а может, учуял мерзость искаженной стихии, но Шайхадд выметнулся из-под песка за спинами Нии и Шорса, изогнул над ними огромное тело и выбросил из пасти длинный раздвоенный язык, который был вовсе не живой плотью, а спрессованным и закаленным его волей до состояния стекла песком. Двузубец пригвоздил того искаженца, что сжимал руку Шорса, к песку, обломился у основания, а из пасти змея выметнулась струя песка, сметая остальных, рассекая острыми песчинками одежду и кожу. А потом пасть Шайхадда накрыла и упавшего сломанной куклой Шорса, и Ниилелу, и наступила тьма. Тьма, в которой можно было дышать, в которой скрипели, терлись друг о друга миллиарды песчинок. Ния лежала, сжавшись в комок, в крошечной полости внутри ползущего по пустыне черве-змея, и дрожала, не понимая: как, почему?

Откуда и здесь маги искаженной стихии?

… Крохкий — крошащийся, рассыпающийся крошками или песком.

… Шахсин — ветер, несущий пыльную бурю.

Глава 11

Отец из Эфара их буквально пинками выставил и вихрями до перевала подгонял. Впрочем, Аэно на него ничуть не обижался, все прекрасно понимал: Кэльх после той разведки боем был не в состоянии не то, что воевать, если что, но и тренироваться. За столом мог впериться в тарелку опустевшим взглядом, и приходилось аккуратно тормошить, вытаскивая из пугающего состояния ухода в себя. А пару раз довелось и пощечинами вытягивать, и об этом Аэно думать не хотел до скрежета зубовного. Еще Кэльха мучили кошмары, он тяжело засыпал и тяжело просыпался — из кошмаров тоже приходилось вытрясать насильно. Аэно изводился, потому что не представлял, как еще он мог бы помочь. Просил, требовал: говори со мной, пламя мое, ну же! Что тебя гложет? Какие еще злые искры прячутся в душе?

Кэльх молчал, отделывался расплывчатыми фразами, что люто злило Аэно, но тот надеялся на совесть любимого. Может, когда у него глаза кругами от недосыпа обведет, тот все ж изволит пожалеть его, поделится тенями на душе, как прошено было?

Ехали в Фарат, да на полпути Аэно передумал.

— Домой едем. Я по сыну соскучился, — поставил в известность, не спрашивая.

Кэльх только кивнул, но хоть улыбнулся. Тоже соскучился, и по родным, и по Лику, о чем хотя бы сказал прямо.

— Времени всего ничего прошло, рысенок, а такое ощущение, будто несколько лет промелькнуло…

Сказал — и опять умолк. Аэно хотелось выть, как попавшей в капкан рыси. Не только от молчания Кэльха, но и от того, что прекрасно знал: стоит только явиться в Фарат, и его оттуда не выпустят без заключенного договора на рождение ребенка. Он и сам понимал — надо, именно сейчас, когда война у порога, но пока еще не вошла в дом. Пока он жив и в полной силе. Но все это понимание представлялось ему растопырившим стальные острия якорьком-«кошкой», раздирающим душу в клочья. Может, еще и поэтому Кэльх молчал? Чуял, но не знал, как поддержать, а от того маялся еще больше, обнимал, засыпая, крепче, подолгу перебирая волосы, ероша и выглаживая.

Но окончательно добило Аэно не это. До края дошел, когда, въезжая в знакомо поскрипывающие на ветру ворота дома Солнечных, увидел две фигуры в белых накидках. Удивился, не опознал сразу, потом разглядел: Шорс и еще какой-то южанин. Вот тогда сам не запомнил, как с седла слетел.

Он бы, наверное, убил Шорса. Всегда собранный, всегда держащий себя в руках, никогда не рвавшийся на рожон, он был готов убивать, не разобравшись. Что-то в нем самом те две схватки с искаженными сдвинули. Остановился с таким трудом, словно не себя удерживал, а голыми руками — рвущийся в небо воздушный шар.

— Где сестр-р-ра? — перекатилось в горле рычание, разгорелись янтарем глаза.

— Тишэ, звэрь, тишэ, — Шорс замер, будто действительно оскаленная рысь перед ним стояла. — Сэстра в порядкэ, в домэ она.

За его спиной так же замер здоровый земляной — напрягшийся, но не делающий лишних движений. А Аэно внезапно сумел расслабиться, едва не пошатнулся. От глаз и чутья не укрылась высохшая, как сломанная ветка, рука Шорса, задавленный гнев, непонимание и еще целый клубок чувств от земляного, в котором все перекрывала тоска, почему-то особенно остро полыхнувшая именно сейчас.

— Прости. Что у вас случилось? Что с рукой?

— С хозяином мэртвой зэмли поздоровался, — вроде и шутил Шорс, а улыбался невесело. — Сэстру защищал, да спас нас обоих Шайхадд, эго заслуга.

За спиной сдавленно кашлянул Кэльх, сжал плечо. Только это снова разгорающееся пламя и уняло. Не на южанина теперь злость была: на искаженных.