Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8258
Не потому, что гордый — просто если есть дело, то свернуть его с пути можно, только ударив чем-то тяжелым по затылку. Если успеешь размахнуться.
— Мы можем узнать о цели поездки больше? — осторожно уточнил он, прежде чем оставить Замса одного. — Возможно, мы сможем помочь…
— Я подумаю, — ответил тот, и Кэльху пришлось довольствоваться этим.
Праздник начался вечером, как полагалось по традиции. Учить свата и жениха вызвался Аэно и не слез с бедолаг, пока не только намертво не затвердили, что говорить и как ступать, но и не поняли досконально, что и почему делается. Дочь Аирэн собирался выдавать в горских традициях, словно забыв обо всей той светской мишуре, к которой привыкли нехо там, за границами майората. И это было правильно: все-таки она была дочь Эфара.
Широкий замковый двор освещали факелы и сложенные у стен обережным кругом костры. Пламя то и дело рвалось клочьями яркого шелка под напором легкого и удивительно теплого для середины осени ветра: братья будущей невесты бдительно охраняли ее. Как в той самой горской песенке, что распевали Аэно и Ниилела всего полгода назад на прогулке к Оку Удэши. Сама Ния в девичьем наряде горянки стояла за спиной у отца. Ее распущенные кудри украшал венок из самых поздних цветов Эфара — густо-синих и голубовато-белых невяников, сплетенный рукой матери, перевитый голубыми лентами. Малый круг вокруг них очерчивали чистые белые чаши с водой и таким же белым песком. Чтобы достать его, Аэно пришлось отправиться в горы, в единственное место, где ложе крохотного озерка устилал именно песок, а не галька и валуны. Но он, поближе узнав Сатора, хотел сделать ему приятный подарок и оказать уважение его Стихии.
От ворот под рокот барабанчиков и резкий перезвон онни шли Шорс и Сатор, в своих праздничных нарядах, которые, разумеется, не из Ташертиса везли — все было сделано и сшито здесь, за ту неделю подготовки, что предваряла праздник. Но мастерицы Иннуата постарались на славу, вышло не хуже, чем родное.
Шорс поклонился нехо Аирэну, проговорил приветствие и начал хвалебную песнь. В его исполнении та звучала одновременно и привычно, и чуждо, напомнив Ниилеле мгновение, когда она шагнула в гостиный дом Мирьяра. Сват расписывал будущего жениха, и Ния видела, как темнеют от румянца смуглые щеки Сатора: традиционная песнь была довольно откровенной, горцы считали, что девушка должна знать обо всех достоинствах и изъянах мужчины. Ну а Шорс, горячая южная кровь, и своего добавил, плеснул от души, так что песня слегка затянулась. Но что взять с водника?
— Неволить дочь не стану, — дослушав песнь, улыбнулся нехо. — Как заповедано Отцом Ветров и Матерью Гор: решает женщина, кому девичий венец отдать, на чью руку венчальный браслет вздевать, с кем одну тропу торить и кому детей дарить.
Он развернулся одновременно с Шорсом, и оба отступили с пути женихающегося и невестящейся нэх.
Ниилела шагнула вперед одним текучим движением, пытаясь удержать лицо, но какое там… Глаза сверкают, улыбка с лица не сходит, а руки сами навстречу тянутся, чужое запястье ловят, тянут, чтобы голову склонил. Земляной, что с него взять: не гнется, стоит, замер, любуется. Потом отмер, колени преклонил. Не по-местному, но от всей души, видно, как перед будущей супругой благоговеет. И венок опустился на черные волосы, странно уместный и неуместный одновременно рядом с лицом южанина.
— Айэ, эфараан! — разнесся далеко за пределами замка голос нехо. — Дочь моя выбрала того, кто станет мне еще одним сыном! Празднуйте вместе со мной, разделите счастье нехэи анн-Теалья анн-Эфар!
— Айэ, нехэи анн-Теалья анн-Эфар! — разнеслось в ответ не тише, подхваченное множеством голосов.
И Сатор, сверкнув глазами, — Ния густо покраснела, — обнял будущую супругу за талию, уже с полным на то правом. Хлынул песок из чаш, закружился под ногами, влажный от воды. Так и прошли по выстеленной им дорожке, потом как-то разом канув в толпу. И только Кэльх усмехнулся, в один момент заприметив их в тени, в укромном уголке. Усмехнулся и подцепил под руку Аэно, утаскивая к накрытым столам.
Пусть, Ниилела девочка умная. Дальше поцелуев дело не зайдет. И как только рослый Сатор так лихо спрятаться умудрился?
Отгремел праздник, как ему и полагалось — три дня гуляли люди, приезжали все новые и новые гости, и Ния встречала их уже рука об руку с женихом, с волосами, заплетенными в две косы, перевитые лентами. Полученный венок у Сатора символизировали вколотые в волосы невяники.
— А у вас было бы как? — расспрашивал Шорса Аэно, приготовив неизменную книгу и недавно купленное перо с резервуаром для чернил. И только головой качал, обнаруживая все новые и новые схожести. И пусть венок не из цветов, а из пестрых лент, пусть украшен звонкими колокольчиками, но даже песнь о женихе в их ритуале была. Правда, ей в ответ выступала уже мать невесты, рассказывая о своей дочери: мол, вот какое чудо в твои руки передаем, храни да береги его.
— Мы можем узнать о цели поездки больше? — осторожно уточнил он, прежде чем оставить Замса одного. — Возможно, мы сможем помочь…
— Я подумаю, — ответил тот, и Кэльху пришлось довольствоваться этим.
Праздник начался вечером, как полагалось по традиции. Учить свата и жениха вызвался Аэно и не слез с бедолаг, пока не только намертво не затвердили, что говорить и как ступать, но и не поняли досконально, что и почему делается. Дочь Аирэн собирался выдавать в горских традициях, словно забыв обо всей той светской мишуре, к которой привыкли нехо там, за границами майората. И это было правильно: все-таки она была дочь Эфара.
Широкий замковый двор освещали факелы и сложенные у стен обережным кругом костры. Пламя то и дело рвалось клочьями яркого шелка под напором легкого и удивительно теплого для середины осени ветра: братья будущей невесты бдительно охраняли ее. Как в той самой горской песенке, что распевали Аэно и Ниилела всего полгода назад на прогулке к Оку Удэши. Сама Ния в девичьем наряде горянки стояла за спиной у отца. Ее распущенные кудри украшал венок из самых поздних цветов Эфара — густо-синих и голубовато-белых невяников, сплетенный рукой матери, перевитый голубыми лентами. Малый круг вокруг них очерчивали чистые белые чаши с водой и таким же белым песком. Чтобы достать его, Аэно пришлось отправиться в горы, в единственное место, где ложе крохотного озерка устилал именно песок, а не галька и валуны. Но он, поближе узнав Сатора, хотел сделать ему приятный подарок и оказать уважение его Стихии.
От ворот под рокот барабанчиков и резкий перезвон онни шли Шорс и Сатор, в своих праздничных нарядах, которые, разумеется, не из Ташертиса везли — все было сделано и сшито здесь, за ту неделю подготовки, что предваряла праздник. Но мастерицы Иннуата постарались на славу, вышло не хуже, чем родное.
Шорс поклонился нехо Аирэну, проговорил приветствие и начал хвалебную песнь. В его исполнении та звучала одновременно и привычно, и чуждо, напомнив Ниилеле мгновение, когда она шагнула в гостиный дом Мирьяра. Сват расписывал будущего жениха, и Ния видела, как темнеют от румянца смуглые щеки Сатора: традиционная песнь была довольно откровенной, горцы считали, что девушка должна знать обо всех достоинствах и изъянах мужчины. Ну а Шорс, горячая южная кровь, и своего добавил, плеснул от души, так что песня слегка затянулась. Но что взять с водника?
— Неволить дочь не стану, — дослушав песнь, улыбнулся нехо. — Как заповедано Отцом Ветров и Матерью Гор: решает женщина, кому девичий венец отдать, на чью руку венчальный браслет вздевать, с кем одну тропу торить и кому детей дарить.
Он развернулся одновременно с Шорсом, и оба отступили с пути женихающегося и невестящейся нэх.
Ниилела шагнула вперед одним текучим движением, пытаясь удержать лицо, но какое там… Глаза сверкают, улыбка с лица не сходит, а руки сами навстречу тянутся, чужое запястье ловят, тянут, чтобы голову склонил. Земляной, что с него взять: не гнется, стоит, замер, любуется. Потом отмер, колени преклонил. Не по-местному, но от всей души, видно, как перед будущей супругой благоговеет. И венок опустился на черные волосы, странно уместный и неуместный одновременно рядом с лицом южанина.
— Айэ, эфараан! — разнесся далеко за пределами замка голос нехо. — Дочь моя выбрала того, кто станет мне еще одним сыном! Празднуйте вместе со мной, разделите счастье нехэи анн-Теалья анн-Эфар!
— Айэ, нехэи анн-Теалья анн-Эфар! — разнеслось в ответ не тише, подхваченное множеством голосов.
И Сатор, сверкнув глазами, — Ния густо покраснела, — обнял будущую супругу за талию, уже с полным на то правом. Хлынул песок из чаш, закружился под ногами, влажный от воды. Так и прошли по выстеленной им дорожке, потом как-то разом канув в толпу. И только Кэльх усмехнулся, в один момент заприметив их в тени, в укромном уголке. Усмехнулся и подцепил под руку Аэно, утаскивая к накрытым столам.
Пусть, Ниилела девочка умная. Дальше поцелуев дело не зайдет. И как только рослый Сатор так лихо спрятаться умудрился?
Отгремел праздник, как ему и полагалось — три дня гуляли люди, приезжали все новые и новые гости, и Ния встречала их уже рука об руку с женихом, с волосами, заплетенными в две косы, перевитые лентами. Полученный венок у Сатора символизировали вколотые в волосы невяники.
— А у вас было бы как? — расспрашивал Шорса Аэно, приготовив неизменную книгу и недавно купленное перо с резервуаром для чернил. И только головой качал, обнаруживая все новые и новые схожести. И пусть венок не из цветов, а из пестрых лент, пусть украшен звонкими колокольчиками, но даже песнь о женихе в их ритуале была. Правда, ей в ответ выступала уже мать невесты, рассказывая о своей дочери: мол, вот какое чудо в твои руки передаем, храни да береги его.
Страница 75 из 98
