Делай, что должно. Хранители

Потом нэх Орта с резким щелчком застегнула цепочку, спрятала кулон обратно и вышла — только юбки шелестнули возмущенно.

Вернулись женщины совсем скоро, все трое, и сестры Кэльха переглядывались, держа в руках одинаковые шкатулки, тоже деревянные, но уже узорные, резные. Аэно они их протянули молча, ничего не спросив.

— Можно? — спрашивал Аэно только вежливости ради — даже через дерево чуял, видел кривой, неправильный, больной огонь, вложенный в украшения. И безошибочно выбрал их из мешанины колечек, сережек, цепочек и ожерелий. Они были разные: изящная брошь — веточка вьюнка с цветами и бутонами, с проработанными до жилочки листиками — у Риши, гребень в виде трех изогнутых пушистых перьев неизвестной Аэно птицы — у Шимы. И тоже бронза, будто Кэйлок только в этот металл свой огонь вложить мог. Хотя нет, кольцо-то для Аэно было серебряным… Мелькали в шкатулках и другие украшения явно его работы — в основном, золотые, — но с ними все было в порядке, как и с первым кулоном. Побрякушки как побрякушки, симпатичные и действительно мастерски сделанные. Все, что излучало нехороший огонь, Аэно сложил в ту шкатулку, где лежал гарнитур нэх Орты. И, подавив тяжелый вздох, поднял на женщин глаза:

— Думаю, мне стоит объясниться?

— Думаю, да.

Вот вроде и негромко, и не особо резко сказано — а как будто два гвоздя забили, с недобрым таким стуком, по самые шляпки вогнав в дерево. Аэно прекрасно понимал, что после того, что он расскажет, нэх Орта может попросту выставить его из своего дома, не посмотрев ни на ученичество, ни на пока еще расплывчатый статус будущего хранителя. Это он потом Кэльху рассказал, тогда же выпрямился во весь свой невеликий рост, вынужденный смотреть на высоких Солнечных снизу вверх.

— Мне придется начать, наверное, очень издалека. И многое будет лишь моими предположениями. Но я прошу — выслушайте и потом судите, — не было в его голосе просьбы, только неосознанный, неуловимый приказ, как и всегда, когда и не хотел, но кровь сотен поколений владетелей Эфара прорывалась.

— Однажды в большой и дружной семье родился мальчик. Когда он подрос, стало ясно, что он немного нелюдимый, странный, но он был очень привязан к старшему брату. Настолько привязан, что, когда ослеп, только брат сумел вернуть ему волю к жизни.

— Дальше, — нэх Орта бросила быстрый взгляд на Кэльха, который будто воды в рот набрал, только стоял за плечом Аэно, замерев, будто и не огненным был.

— И для старшего брата он был всем — почти центром мира, очень дорогим ему существом, с которым тот нянчился с самого рождения. Однако когда Стихия позвала его, требуя сделать выбор, старший знал, что беспомощного брата оставляет не в одиночестве, что ему будет рад помочь каждый в семье. Уезжая, он верил, что за спиной остается тот, кто любит и ждет, и будет любить и ждать всегда. Только он ошибся: обида брата была слишком сильна. Настолько, что он «отпустил» старшего, вырвал из своего сердца любовь к нему, ведь хранителя нельзя хотеть только себе, нельзя привязывать к одному месту, как он считал. Когда слепой принял свою Стихию и получил от нее дар мастерства, первое, что он сделал — подарок для брата, в который вложил это самое«отпущение».

— Кэльх… Где твой обруч?

— Мам, дослушай, — почти умоляюще выдохнул тот.

— У слепого мастера-ювелира было две самые старшие сестры, — продолжил Аэно, почти напевно, словно древнюю легенду, перевел светящийся янтарем взгляд на Ришу и Шиму. — У обеих были добрые руки, обе были готовы в любой момент помочь, подсказать. Одна из них выделялась цепким умом, способным выплести любое решение. Только она не могла вернуть слепому зрение и брата, хотя очень хорошо объяснила, кто такие хранители и почему они так важны для мира. У второй было достаточно тепла и нежности, но она делила их на всех, а не собиралась отдавать одному только младшему братику. Первой он подарил веточку вьюнка, — Аэно судорожно вздохнул, заставляя себя проглотить все слова о паразитах, способных задушить другие растения, оплетая собой, — второй — легкие перья, выкованные так искусно, что были бы неотличимы от настоящих, покрой их мастер эмалью. В каждое украшение он вложил свое.

— Что? — кто это сказал — какая из сестер — было непонятно. А может, хором вышло, на два голоса.

— Одной пожелал… крепкую опору, чтоб только на все имела свое собственное мнение. — Риша с каким-то шипением втянула в себя воздух. — Второй — больше тех, кого любить, только каждому ли тогда достанется вдоволь этой любви и внимания? А еще у него была мать. Готовая выслушать, принять сердцем все проблемы, твердой рукой решить их. Но на младшего сына у нее оставалось мало времени, все дела майората да прочие заботы… — голос Аэно дрогнул. То, что он чуял в украшениях нэх Орты… Нет, Кэйлок не желал никому зла. Просто кривая, больная с рождения сила извращала его благие пожелания, выворачивала их так, что вчуже становилось страшно.